Убийца, мой приятель (сборник) - Дойл Артур Игнатиус Конан - Страница 213

– Со спальнями всё ясно. Где тут у вас чердак?

Ответом мне была гримаса полнейшего недоумения, за которой, как ни ужасно, присутствия какого бы то ни было скрытого смысла даже и не угадывалось.

– Слушай, хотя бы это ты должен знать, – простонал я умоляюще.

Но и вторая попытка оказалась безрезультатной – на этот раз из-за появления на пороге плотной и достаточно представительной фигуры с круглой, как шар, головой, уютно утопленной в мягкой фетровой шляпе, смысл земного существования которой явно сводился к отчаянному стремлению не лопнуть по швам от постоянного внутреннего давления. Усилия эти можно было считать успешными лишь отчасти: кое-где в шляпе уже зияли несносные дыры.

– Вы – хозяин дома? – поинтересовался я у третьего персонажа этой почти призрачной галереи.

– Полагаю, что так, – со смехом ответил тот. – Толстоват для столь хилого местечка – это вы хотите сказать, сэр?

Не дождавшись ответа, но заметив, вероятно, в своей реплике (смысл которой, впрочем, ускользнул от моего понимания) проблески остроумия, владелец дома принялся хохотать, да столь энергично, что, глядя со стороны, можно было предположить, будто с ним случился припадок. Слуга перестал плакать; хозяин продолжал смеяться – ну и мне не удалось сохранить бесстрастное выражение лица.

Спустя несколько минут, вдоволь нахохотавшись, весельчак поинтересовался наконец, что мне угодно.

– Мне было бы угодно получить тут на ночь комнату, – проговорил я с некоторой осторожностью, заранее опасаясь, что, услышав предположение такого рода, хозяин может по примеру слуги взять да и разрыдаться.

– Комната готова, – немедленно отвечал тот. – Ну-ка, Вертлявый, пойди и попроси мадам поторопиться.

Вертлявый мигом исчез.

– Этот слуга у вас… – начал я.

– Гибковат местами? Ха-ха! – Хозяин жизнерадостно потёр ладони. – У каждого из нас есть где-то мягкое место – верно я говорю, сэр? У одного – голова, у меня вот – сердце.

Я поздравил хозяина с тем, что ахиллесова пята нашла в его организме столь достойное вместилище, и спросил, действительно ли во всём доме для гостей держат только одну комнату.

– Только одну, сэр. Источник наших доходов – рыночные торговцы. Не так уж часто наш дом удостаивают посещением джентльмены столь неоспоримых достоинств, как вы, сэр. Есть у нас ещё чердачок, с которого, как говорят, открывается неплохой вид на луну. Ха-ха-ха! Мы называем его верхним этажом, сэр!

«Как может человек так много смеяться без причины?» – мысленно спросил я себя и… обнаружил, что сам потихоньку посмеиваюсь. Объединив усилия, мы с хозяином некоторое время сотрясались телами так, что иной мизантроп, глядя на эту сцену со стороны, решил бы, что тут сошлись два эпилептика.

– Ну вот и пошутили на славу! – Хозяин потёр ладони с удовлетворением торговца, только что заключившего выгодную сделку.

– Капитально! – отозвался я.

– Не каждый день выпадает такая удача. – Мой собеседник явно вошёл в роль коммивояжёра.

– Да уж, это точно, – отозвался я сердечно.

– Если вы ещё и в вине, сэр, разбираетесь так же хорошо, как в шутках, значит судьба подарила мне встречу с поистине знающим человеком.

Я благосклонно принял этот деликатный намёк, и некоторое время спустя мы с хозяином уже сидели в маленькой гостиной; бутылка кларета если и представляла для нас барьер, то не слишком серьёзный – так гальваническая батарея разъединяет экспериментаторов, вздумавших ухватиться за концы проводов. В беседе я наметил для себя тайную цель. Дело в том, что время от времени мне начинало казаться, что хозяин себе на уме. То и дело среди бесконечных всплесков буйного веселья я ловил на себе косой взгляд, исполненный тревоги и недоверия. Но как художнику не дано запечатлеть на холсте молнию в момент её появления, так и я не в состоянии был разгадать истинного смысла этих не слишком приятных мгновений.

Мы проговорили довольно долго: я решил, что беседа – лучший способ скоротать время до ужина. Хозяин оказался чуть менее заинтересован в беседе: кухня, судя по всему, волновала его не меньше, и он несколько раз отлучался, чтобы проверить, как там идут дела. Я оставался ждать его возвращения – и по известному закону природы, согласно которому сильная воля всегда одерживает верх над слабой, своего добивался: хозяин возвращался, причём каждый раз – с новой шуткой на устах. Явно пересмеявшись – исключительно ради того, чтобы доставить ему удовольствие, – я стал всё чаще подумывать о еде: за ней можно было провести по меньшей мере несколько серьёзных минут. Вскоре источник моего красноречия иссяк окончательно, а ужин всё не несли.

Тем не менее мне удалось разузнать массу мелких деталей. С энтузиазмом прирождённого антиквара я расспросил хозяина обо всём, что касалось истории дома, и тот охотно поделился со мной своими воспоминаниями. Я спросил, не позволит ли он мне осмотреть строение. Хозяин радушно пообещал провести для меня экскурсию после еды. Но прежде… «Хорошо бы предстоящая трапеза обострила мои чувства вместо того, чтобы вогнать в сонливость», – подумал я.

Пока в ту комнату, где я оказался в самом начале, вносили ужин, в голове у меня вертелся вопрос: как всё-таки мне разгадать хозяина? Проникнуть под оболочку напускной весёлости всегда непросто: хитрец куда чаще выдаёт себя, когда он серьёзен. В облике моего собеседника, однако, незаметно было ровно ничего таинственного. Скелет, если верить пословице, можно найти в тёмном чулане… Но кости, торчащие из котла, бурлящего буйным весельем? Нет, это было бы слишком.

В общем, я решил, что разгадаю тайну дома, чего бы мне это ни стоило – пусть даже ценой появления новых, ещё более неразрешимых вопросов. Робости, к счастью, во мне не было. Но, не зная, с чего начать, я впервые в жизни поймал себя на мысли, что ни к одному из ныне здравствующих политических деятелей не испытываю больше зависти.

Ужин оказался превосходным. Каждое из блюд благоухало изысканнейшими ароматами, так что не отдать должное хозяйскому усердию было никак нельзя. Мог ли я предполагать, что в таком захолустье мне доведётся насладиться шедеврами поварского искусства? Хозяин объяснил своё мастерство тем, что некогда работал учеником у известного кулинара. Нелегко подозревать в дурных намерениях человека, только что потчевавшего тебя прекрасным ужином. Как только Вертлявый, передвигаясь подобно штопору, вынес последнюю пустую тарелку, я задымил сигарой и принялся глубокомысленно вышагивать по комнате.

«Каков фантазёр! – начал я монолог, как бы мысленно обращаясь к невидимому другу. – В один прекрасный день ты и в сахарнице найдёшь привидение. Нет, ну до чего же мнительный тип! Вспомни напоследок грибной омлет и обо всём остальном позабудь. Ф-фу! Любой здравомыслящий человек согласится с тем, что всё это – чистейшей воды домыслы!»

В тот самый момент, когда мой монолог достиг кульминации, дверь зловеще скрипнула. Внутреннее равновесие моё оставалось непоколебимым. Дверь, в отличие от последнего, обнаружила признаки подвижности, повернулась на петлях, и – на пороге возник Вертлявый.

Будучи уже достаточно осведомлён о характере дома и нравах его обитателей, я не удивился тому, что он не заговорил со мной первым. Пару секунд слуга глядел на меня в величайшей задумчивости, но и в этом я не нашёл для себя ровно ничего поразительного. Более того, мне удалось сохранить на физиономии подобающее случаю выражение серьёзности – каждый, кто достиг кое-чего в нелёгком искусстве фотографироваться, поймёт, о чём я говорю. С тем же торжественным выражением разглядывал меня и Вертлявый. Если бы не бурные извивания, его можно было бы принять со стороны за вдохновенного живописца, охваченного возвышенным стремлением как можно точнее изобразить мою физиономию на холсте.

Оставалось терпеливо ждать, пока сей оракул не начнёт своё прорицание. Когда он открыл рот, я решил, что дождался наконец чего-то заслуживающего самого пристального внимания, но… жестоко обманулся в собственных ожиданиях. Вертлявый вдруг повернулся ко мне спиной и принялся вытворять что-то с дверью – возможно, пытаться изнутри закрыть её на наружный засов. Окриком я остановил эту деятельность. Некоторое время он стоял среди комнаты, извиваясь тихо, но с изяществом удава. Наконец в кулаке своём я почувствовал его воротник.