Убийца, мой приятель (сборник) - Дойл Артур Игнатиус Конан - Страница 157

Было всего только десять часов вечера. Тяжёлый грохот экипажей на Лондонском мосту превратился теперь в еле слышный, неясный гул. Шёл сильный дождь, и газовые рожки тускло светили сквозь мокрые стёкла фонарей, бросая на мостовую круглые пятна желтоватого света. Воздух был наполнен шумом падавшего дождя и потоков воды, вырывавшихся на тротуар из водосточных труб. Во всём переулке была видна только одна человеческая фигура: у дверей дома доктора Гораса Селби стоял мужчина.

Он только что позвонил и ждал, когда ему отворят. Свет фонаря у подъезда падал на его мокрый плащ и бледное, нервное, но красивое лицо, с каким-то особенным, с трудом поддающимся определению выражением, напоминавшим одновременно и испуганную лошадь, у которой, обнажая большие белки, широко раскрыты глаза, и беспомощное, растерянное лицо плачущего ребёнка. Лакей, отворявший дверь, сразу узнал в нём пациента. Этот испуганный взгляд и растерянное лицо были обычным явлением в передней доктора Гораса Селби.

– Доктор дома? – спросил посетитель.

Человек замялся:

– У них гости, сэр. Они не любят, когда их беспокоят не в приёмные часы.

– Скажите доктору, что мне непременно нужно его видеть по очень важному, неотложному делу. Вот моя карточка. – И трясущимися руками посетитель стал доставать ее из бумажника. – Моё имя – сэр Фрэнсис Нортон. Скажите ему, что сэр Фрэнсис Нортон из Дин-Парка хочет непременно его видеть.

– Слушаюсь, сэр. – Лакей взял карточку и сопровождавший её золотой. – Ваш плащ я повешу здесь, в передней, – сказал он. – Он совсем мокрый. Теперь пожалуйте в кабинет, а я пойду схожу за его милостью.

Молодой баронет очутился в большой, высокой комнате, устланной толстым и мягким ковром, который напрочь заглушал звук шагов. Тусклый свет двух газовых рожков, отвёрнутых только наполовину, и какой-то неопределённый ароматический запах, наполнявший комнату, придавали ей отдалённое сходство с исповедальней. Он сел в блестящее кожаное кресло, стоявшее у камина, в котором тлели уголья, и окинул комнату мрачным взглядом. Стены её были уставлены шкафами с толстыми книгами в тёмных переплётах с тиснёнными золотом заглавиями на корешках. Перед ним на высокой, старомодной каминной доске из белого мрамора в беспорядке валялись вата, бинты, мензурки, а также стояли маленькие бутылочки. Как раз против него стояла бутылка с широким горлышком, содержавшая медный купорос, и другая, поуже, в которой лежало что-то похожее на обломки черенка сломанной трубки, и на ней был наклеен красный ярлык с надписью: «ляпис». На каминной доске и большом столе лежало множество всевозможных инструментов: термометры, шприцы, иглы для подкожных впрыскиваний, бистури и шпатели. На том же столе, справа, находились пять томов написанных доктором Селби сочинений по его специальности, а слева, на красном медицинском указателе, лежала громадная стеклянная модель человеческого глаза величиной с репу, которая, раскрываясь посредине, демонстрировала хрусталик и двойное дно.

Сэр Фрэнсис Нортон никогда не отличался наблюдательностью, и, однако, он рассматривал все эти мелочи с величайшим вниманием. Он заметил даже, что пробка на одной из бутылок с кислотами была вытравлена кислотой, и поймал себя на мысли о том, что доктору следовало бы употреблять стеклянные пробки. Крошечные царапины и маленькие пятна на покрытом кожей столе, химические формулы, нацарапанные на ярлыке какой-нибудь склянки, – даже самая незначительная деталь не ускользнула от его внимания. Его слух также необычайно обострился. Тяжёлое тиканье больших чёрных часов над камином почти болезненно отдавалось в его ушах. Но, несмотря на это, несмотря даже на толстые деревянные стены старинного дома, до него доносились голоса людей, разговаривавших в соседней комнате, а иногда до его слуха долетали даже отрывки фраз из их разговора.

– Почему вы отдали взятку? – ясно расслышал он чей-то голос.

– Но что же я мог сделать без козырей? – возражал на это чей-то другой голос.

И ещё:

– Как я мог ходить с дамы, зная, что туз на руках?

Наконец он услышал скрип двери, затем в передней послышались чьи-то шаги, и странное смешанное чувство нетерпения и страха охватило его при мысли, что сейчас решится его участь.

Доктор Горас Селби был высокий полный мужчина с внушительной осанкой. Резко очерченные нос и подбородок и пухлое лицо – комбинация, гораздо больше гармонировавшая с париком и галстуком времён первых Георгов[88], чем с коротко постриженными волосами и чёрным сюртуком конца XIX века. Лицо гладко выбритое, так как рот слишком изящно очерчен, чтобы скрывать его под усами, – большой, нервный, чувственный, с необыкновенно симпатичной улыбкой, что вкупе с его тёмными ласковыми глазами чрезвычайно располагало к нему больных и помогало ему вызывать их на откровенность. Его небольшие, мастерски подстриженные бакенбарды и густые волосы уже тронула седина, а крупная величественная фигура уже сама по себе действовала на пациентов успокаивающе. Уверенные и спокойные манеры – в медицине, как и на войне, – словно заключают в себе намёк на прежние победы и обещание таковых в будущем. И в лице доктора Гораса Селби, и в его больших белых, холёных руках тоже было нечто успокаивающее. Он пожал руку посетителю.

– Сожалею, что заставил вас ждать, – сказал он баронету. – Но, согласитесь, трудно быть одновременно и любезным хозяином своим гостям, и внимательным врачом для своих пациентов. Но теперь я всецело в вашем распоряжении, сэр Фрэнсис Нортон. Но, боже правый, вы совсем продрогли!

– Да, мне холодно.

– Вас так и трясёт. Это нехорошо. Это всё из-за ужасной погоды. Выпьете немного вина?

– Нет, благодарю вас. Я действительно чувствую себя не совсем хорошо, но погода тут ни при чём. Я страшно взволнован, доктор.

Доктор повернулся к нему в своём кресле и потрепал его рукой по колену, как треплют по шее испуганную лошадь.

– В чём же дело? – спросил он, глядя через плечо на бледное лицо юноши с испуганными глазами.

Два раза молодой человек делал попытку заговорить, но, видимо, не мог решиться. Затем, быстро нагнувшись, он молча засучил штанину и, спустив носок с правой ноги, обнажил её. Взглянув на его ногу, доктор поморщился.

– Обе ноги? – спросил он.

– Нет, только одна.

– И что, совершенно внезапно?

– Да, сегодня утром.

– Гм! – Доктор выпятил губы и провёл пальцами по подбородку. – Вы знаете причину? – быстро спросил он.

– Нет.

Лицо доктора приняло строгое выражение.

– Я думаю, что мне не нужно напоминать вам, что только полная откровенность…

Пациент вскочил со стула.

– Уверяю вас, доктор, – воскликнул он, – что мне не в чем упрекнуть себя! Неужели вы думаете, что я пришёл сюда для того, чтобы обманывать вас? Клянусь вам, что мне не в чем раскаиваться!

Было что-то одновременно и смешное и трагическое в этой жалкой фигуре, стоявшей посреди комнаты с засученной до колена штаниной и выражением ужаса на лице. Взрыв смеха долетел до них из комнаты, где сидели игроки. Несколько мгновений доктор и пациент молча смотрели друг на друга.

– Сядьте! – коротко сказал доктор. – Вашего слова для меня достаточно. – Он наклонился и провёл пальцем по ноге молодого человека, ущипнув кожу в одном месте.

– Гм! папулёзный, – пробормотал он, качая головой. – Есть ещё какие-нибудь симптомы?

– Зрение у меня стало немного слабее.

– Покажите зубы! – Доктор стал осматривать его зубы и опять поморщился.

– Теперь глаза! – Он зажёг лампу и, взяв в руки маленькую лупу, направил с её помощью свет на глаз пациента. При этом его открытое выразительное лицо осветилось такою радостью, таким энтузиазмом, точно он был ботаник, только что нашедший редкий цветок, или астроном, впервые увидевший в свой телескоп движение давно отыскиваемой кометы. – Вполне, вполне типично, – пробормотал он, поворачиваясь к столу и делая какие-то заметки на листе бумаги. – Любопытная вещь: я пишу монографию как раз на эту тему. Удивительное совпадение.