Прекрасное далеко - Брэй Либба - Страница 100

— Разве мы должны трудиться до пота по четырнадцать часов в день за жалкие гроши? Мы должны присоединиться к нашим братьям в порту, объявить забастовку!

В толпе слышны и одобрительные, и недовольные голоса.

— Да они уже с голоду помирают, — говорит какой-то мужчина со впалыми щеками. — И мы останемся ни с чем тоже.

— Мы уже остались ни с чем… и это единственная вещь, которой мне вовсе не надо! — выкрикивает какая-то женщина, и все смеются.

— Забастовка! Поддержим наших сестер с фабрики Бердона! Наберемся храбрости, встанем рядом с ними, братья и сестры! За честную оплату труда, за сокращение рабочего дня!

Толпа шумит. Люди аплодируют. Все это привлекает внимание констебля.

— Эй, вы, тут! — говорит он, подходя поближе. — Что здесь происходит?

Мужчина спрыгивает с ящика и снимает шляпу.

— Обычный вечер. Но мы собираем деньги для бедных. Не дадите монетку?

— Я тебе дам комнатку на ночь — в тюрьме Ньюгейт.

— Вы не можете отправить нас в тюрьму за то, что мы просто собрались все вместе, — возражает оратор.

— Закон может то, что сочтет нужным! — говорит констебль, взмахивая дубинкой.

Он разгоняет толпу, но не может так же легко изменить настроение людей; рабочие продолжают возбужденно переговариваться.

— Эй, — обращается к нам коренастая женщина с младенцем на руках. — А что тут делают такие модные леди? Что, приключений ищете?

— Конечно, нет, — отвечает Фелисити тоном особы, которая приехала в бедный район на богатой карете, чтобы поглазеть на нищету.

— Так и убирайтесь отсюда. Мы вам тут не развлечение. Не сегодня. Не для таких, как вы.

— Да как вы…

Я хватаю Фелисити за руку.

— Ни слова больше!

Мы поворачиваем за угол и наконец находим нужный дом. Мы придумали сказочку для того, чтобы нас впустили, однако усталая домохозяйка умеет задавать вопросы дамам, явившимся навестить ее жильцов. И полагает, что ее самые дурные подозрения готовы обернуться отвратительной правдой. В конце концов она нас впускает, два раза стучит в дверь мага и утомленным голосом сообщает ему о гостях.

Глаза доктора Ван Риппля округляются от изумления. На нем поверх брюк и рубашки надет старый, поношенный халат.

— Входите, входите. Боже мой, я этим вечером совсем не ждал гостей!

Он закрывает за нами дверь. Огромное полотно в золоченой раме висит в углу комнаты. На нем изображен молодой доктор Ван Риппль в тюрбане. Его растопыренные пальцы направлены на женщину, пребывающую в полубессознательном состоянии; она, видимо, находится под воздействием его чар. Под картиной прикреплена табличка: «Доктор Теодор Ван Риппль, мастер иллюзий! Искусство магии, которую необходимо увидеть, чтобы поверить!»

На стене — портрет немолодой женщины с темными волосами и такими же, как у доктора Ван Риппля, глазами. Рядом с портретом прикреплена прядь волос, уложенных в рамку под стеклом, как напоминание о любимом человеке. Прядь потускнела.

— Моя мать, — говорит доктор Ван Риппль, заметив, куда я смотрю. — Даже наилучший иллюзионист не может обмануть смерть.

Доктор Ван Риппль предлагает нам сесть на потрепанную кушетку, покрытую старым шотландским пледом. Я сажусь на что-то твердое — и это оказывается книга, «Портрет Дориана Грэя» Оскара Уайльда.

— А, так вот она где! А я все думал, куда она подевалась, — восклицает доктор Ван Риппль, хватая книгу.

Фелисити кривится.

— Мистер Уайльд осужден за непристойность. Говорят, он совершенно безнравственный человек.

— Это Квинсберри и люди вроде него безнравственны и непристойны, — возражает доктор Ван Риппль, подразумевая того человека, который выдвинул обвинение против мистера Уайльда.

— Почему вы так говорите, сэр? — недоумевает Фелисити.

Доктор Ван Риппль склоняет голову к цветку в петлице и глубоко вдыхает.

— Истинная привязанность и любовь чисты, и они всегда стоят выше слепого фанатизма.

— Но мы пришли сюда не для того, чтобы говорить о несчастьях мистера Уайльда, — спешит сказать Фелисити.

Это звучит грубо, но доктор Ван Риппль ничуть не обижен ее резкостью.

— Да, действительно. Так чем я обязан вашему визиту?

— Нам нужно от вас кое-что, — говорю я.

— Ах… боюсь, я вас разочарую, но я с недавних пор перестал выступать как иллюзионист. Так что мне нечего вам предложить, кроме старых фокусов старого человека. А это не то, чего хочется людям в наши дни. Им нужны вульгарные острые ощущения, — ворчит доктор Ван Риппль. — Вроде того, что им предлагает этот типчик Гудини, который выскальзывает из цепей и запертых ящиков. Это дешевка, для мюзик-холлов. В свое время я выступал в лучших театрах, от Вены до Санкт-Петербурга, от Парижа до Нью-Йорка. Но, боюсь, нынче времена магии миновали. Новая сила этого мира — промышленность. Индустрия и алчность.

Он глубоко вздыхает.

— Однако вы ведь пришли не для того, чтобы выслушивать истории о былом и о каком-то старом маге, мои дорогие. Так что я готов пожелать вам доброй ночи.

— Мы вам заплатим, само собой, — говорю я.

Во взгляде доктора Ван Риппля вспыхивает интерес.

— А… Ну да. Ладно. Меня можно, наверное, убедить помочь милым леди, за скромное вознаграждение.

— Насколько скромное? — спрашивает Фелисити.

— Мисс Уортингтон, — говорю я, натянуто улыбаясь, — я совершенно уверена, что доктор Ван Риппль назовет честную цену. Нам бы не хотелось его обидеть.

— Никаких обид, о чем вы? — говорит старый маг. — Итак, чем именно старый волшебник может помочь таким очаровательным юным леди?

Он широко улыбается.

— Мы подумали, что вы могли бы рассказать нам о Вильгельмине Вьятт, — говорю я.

Доктор Ван Риппль хмурится.

— Не думаю, чтобы я мог оказаться вам в этом полезен.

— Я уверена, можете, и даже очень, — сладко произношу я.

Я достаю кошелек, и губы доктора Ван Риппля снова складываются в улыбку.

Мы договариваемся об оплате, и хотя сумма больше, чем мне бы хотелось, это единственный способ заключить сделку. Доктор Ван Риппль прячет монеты в карман. Мне даже показалось, что ему хочется проверить их на зуб.

— У мисс Вьятт был кинжал? — выпаливает Фелисити, к немалой моей досаде.

— Нет, насколько я помню. А я уверен, что кто угодно запомнил бы подобное оружие.

Доктор Ван Риппль задумчиво поглаживает бороду.

— А фраза «Правда в ключе» говорит вам о чем-нибудь? — спрашиваю я.

Доктор Ван Риппль поджимает губы, некоторое время раздумывает.

— Боюсь, нет.

— А она когда-нибудь упоминала о ключе — вообще каком-нибудь ключе, который имел бы для нее значение? — продолжает допрос Фелисити.

— Нет-нет, — качает головой доктор.

— А после нее остались какие-то вещи? — с надеждой спрашиваю я, но эти надежды тут же гаснут.

— Было несколько платьев, но я их продал. Так что у меня осталась только одна ее вещь — грифельная доска.

— Можно на нее взглянуть? — прошу я.

Доктор Ван Риппль роется в шкафу и возвращается к нам с той самой грифельной доской, которую я видела в снах и видениях. Доска приличных размеров, около фута в высоту и фут в ширину, и она крепится на деревянной подставке. Пальцы скользят по ней, и я ощущаю царапины, оставшиеся после долгого использования.

— Можем мы купить это у вас? — набравшись храбрости, спрашиваю я.

Старый иллюзионист качает головой.

— Боже мой… В ней заключено столько сентиментальных воспоминаний, что я просто не могу…

— Сколько? — перебивает его Фелисити.

— Ну, может быть… пять фунтов? — предполагает он.

— Пять фунтов!

— Четыре? — отступает маг.

Неважно, какую сумму он называет, пять или четыре фунта; у нас нет ни того, ни другого. Или есть? Я осторожно провожу ладонью над кошельком. Я знаю, что позже возненавижу себя за это, но это будет позже.

— Вот, держите, сэр, — говорю я, открываю кошелек и к величайшему изумлению Фелисити отсчитываю четыре фунта.

Она выхватывает доску из рук мага.