Последнее искушение Христа (др. перевод) - Казандзакис Никос - Страница 83

Каждый день приходил сюда Иисус и стоял на забрызганных кровью плитах. Он смотрел на заполненный людьми Храм и слышал, как сердце взывало к его разрушению. Но Храм продолжал стоять, возвышаясь над городом, сияя на солнце, как жертвенный золоторогий бык, увитый гирляндами. Стены его до самой крыши были облицованы белым мрамором с синими прожилками: казалось, он плывет в бушующем океане. Перед Храмом, очерченные стеной, одна над другой нисходили две галереи. Нижняя и самая широкая предназначалась для язычников, верхняя — для народа Израиля, на ней и стояло само здание, где служило до двадцати тысяч левитов, которые мыли и убирали Храм, зажигали и гасили лампады; из их же клана были и все служители. Днем и ночью возжигались здесь благовония, и воздух так пропитался их ароматом, что козы чихали от него и за семь стадий от Иерусалима.

Скромный ковчег с Законом, который странствующие предки перенесли через пустыню, бросил якорь на этом холме, пустил корни, разросся, оделся в кипарис, золото и мрамор и превратился в Храм. Сначала суровый Бог пустыни не соблаговолил снизойти в этот дом, но потом запах кипарисового дерева, благовоний и умерщвляемых животных так ему понравился, что в один прекрасный день Господь переступил его порог.

Прошло уже два месяца с тех пор, как Иисус пришел в Иерусалим. Каждый день он являлся сюда и останавливался перед Храмом, глядя на него, и всякий раз ему казалось, что он видит его впервые. Каждое утро он надеялся найти его низвергнутым и попранным. Он устал от его вида и не испытывал перед ним страха. В сердце его Храм уже был разрушен. Как-то старый Симеон спросил его, почему он не входит внутрь помолиться, но Иисус покачал головой и ответил:

— Много лет Храм для меня был центром мироздания, теперь центр мироздания — я.

— Иисус, это слишком хвастливые слова, — промолвил Симеон, склонив седую голову. — Ты не боишься?

— Когда я говорю «я», — ответил Иисус, — я говорю не об этом теле, которое есть прах, я говорю не о сыне Марии, который тоже прах с крохотной, едва теплящейся искрой души. «Я» в моих устах, рабби, означает «Бог».

— Это еще более ужасное кощунство! — воскликнул раввин, закрывая лицо руками.

— Да, я святой богохульник, не забывай этого, — рассмеялся Иисус.

В другой раз, когда его ученики застыли в немом восхищении перед мощным строением, Иисуса охватил гнев.

— Вас изумляет Храм? — саркастически осведомился он. — Сколько лет потребовалось, чтобы построить его? Двадцать? Силами десяти тысяч каменщиков? В три дня я один уничтожу его. Так что смотрите хорошенько — больше вы его не увидите. Прощайтесь с ним, ибо и камня на камне не останется здесь вскоре.

Ученики испуганно отступили. Что случилось с учителем? В последнее время он стал таким резким, таким странным, таким непредсказуемым. То лицо его сияло, как восходящее солнце, и все расцветало вокруг, то вдруг глаза его темнели, а во взгляде сквозило отчаяние.

— И тебе не жаль, рабби? — отважился спросить Иоанн.

— Кого?

— Храм. Почему ты хочешь разрушить его?

— Чтобы я мог построить новый. Я построю новый в три дня. Но сначала нужно расчистить место, — и, взяв подаренный ему Филиппом посох, он ударил им по камням мостовой. Вихри гнева бушевали в его груди. Он взглянул на фарисеев, раздирающих себя в кровь о стены, ослепленных своим фанатизмом, и воскликнул:

— Лицемеры! Стоит Господу вскрыть ваши сердца, и оттуда выползут змеи, скорпионы и нечистоты!

Слышавшие это фарисеи пришли в неистовство. Старый Симеон прижал ладонь к губам Иисуса, чтобы заставить его замолчать.

— Ты ищешь смерти? — спросил он Иисуса со слезами на глазах. — Разве ты не знаешь, что книжники и фарисеи уже требовали у Пилата твоей головы?

— Знаю, Симеон, — ответил Иисус, — но я знаю и многое другое, многое, многое другое… — и, попросив Фому протрубить в свой рог, он взошел на Соломонов портик, откуда уже не раз проповедовал. Каждый день здесь он взывал к небесам, чтобы они раскрылись и обрушили на землю пламя — собственный голос слышался Иисусу всемогущим. Он призывал огонь, чтобы тот очистил землю, открыв путь любви. Ее стопам приятно будет ступать по пеплу…

— Рабби, — спросил его как-то Андрей, — почему ты больше не смеешься, почему не радуешься жизни, как раньше? Почему с каждым днем ты становишься все жестче?

Но Иисус не ответил ему. Да и что он мог ответить, так чтобы простосердечный Андрей понял его? «Этот мир, — думал Иисус, — должен быть разрушен до основания для создания нового. Новый Закон должен быть вырезан в скрижалях сердец, и вырежу его я. Я расширю его, включу в него друзей и врагов, иудеев и язычников. Для этого я и пришел в Иерусалим. Ибо здесь-то и разверзнутся небеса. А что из них снизойдет на землю — великое чудо или гибель, — решит Бог. Я готов и к вознесению, и к сошествию в ад. Решай, Господи!»

Приближалась Пасха. Суровый лик Иудеи смягчился под дуновением весны. Со всех концов мира, где живут дети Израиля, в Иерусалим стекались паломники. Повсюду в Храме витали стойкие запахи тысяч человек и жертвенных животных.

Сегодня у Соломонова портика собралась огромная толпа калек и нищих. Бледные, голодными горящими глазами они злобно взирали на тучных саддукеев, зажиточных горожан и их жен, увешанных золотыми украшениями.

— Недолго вам осталось веселиться! — воскликнул кто-то. — Скоро мы перережем вам глотки. Так сказал учитель: бедные убьют богачей и поделят их добро.

— Ты неверно понял, Манассия, — прервал его другой с кротким овечьим взором. — Не будет ни богатых, ни бедных — мы станем едиными. Это и означает Царствие Небесное.

— Царствие Небесное означает изгнание римлян, — перебил неуклюжий дылда. — Разве может быть Царствие Божие с римлянами?

— Ты ничего не понял из слов учителя, Аарон, — вступил в разговор старик с заячьей губой. — Нет ни израильтян, ни римлян, ни греков, ни халдеев, ни бедуинов. Все мы братья! — и он покачал своей лысой головой.

— Все мы прах! — выкрикнул еще кто-то поблизости. — Вот что я понял — я слышал это собственными ушами. Учитель сказал: «Небеса разверзнутся. Первый потоп был водным, второй будет огненным». И все — израильтяне и римляне, богатые и бедные — прах!

— Пророк Исайя сказал: «И останутся у него, как бывает при обивании маслин, две-три ягоды на самой вершине…» Мужайтесь, люди. Мы будем оставшимися. Нам только надо быть поближе к учителю, чтобы он не покинул нас! — это говорил человек с лицом, похожим на закопченный горшок, не спускавший глаз с белой пыльной дороги, ведущей в Вифанию. — Что-то он задерживается сегодня, задерживается. Смотрите, парни! Главное, чтобы он не бросил нас!

— А куда он денется? — спросил старик — заячья губа. — Господь велел ему принять бой в Иерусалиме, здесь он его и примет!

Солнце стояло в зените. От камней мостовой шел пар, воздух дрожал в палящем зное. Увешанный амулетами, появился Иаков-фарисей и принялся расхваливать особые свойства товара: одни амулеты излечивали ветрянку, запоры и кожные болезни, другие изгоняли бесов, самые могущественные и дорогие убивали врагов… При виде нищих губы его искривлялись, и он злобно кудахтал: «Пошли вы к черту!» — плюя трижды перед собой.

Пока бродяги пререкались, каждый по-своему истолковывая слова учителя, к портику подошел высокий старик — пот струился по его лбу, одежда запылилась, но широкое и все еще моложавое лицо его сияло.

— Мелхиседек! — воскликнул обладатель заячьей губы. — Какие вести из Вифании? Ты весь сияешь!

— Ликуйте и радуйтесь, люди! — закричал старец и, зарыдав, принялся обнимать ближайших. — Мертвый был воскрешен — я видел это собственными глазами. Вышел из могилы и пошел! Ему дали напиться — и он пил, дали хлеба — и он ел!

— Что? Кто воскрес? Кто воскрес? — кинулись все к вифанскому старейшине. Подошли даже несколько левитов и фарисеев. Варавва, проходивший мимо и услышавший шум, тоже присоединился к толпе.

Мелхиседек весь лучился от удовольствия, что вокруг него собралась такая толпа и, опершись на посох, начал свой рассказ: