Последнее искушение Христа (др. перевод) - Казандзакис Никос - Страница 73

Иисус улыбнулся: он слишком хорошо знал, что это не так, но предпочел промолчать.

Крестьяне ворча отошли и столпились в отдалении, разглядывая трех бунтовщиков — высокого старика с раздвоенной бородой и двух его сыновей, которых поймали легионеры и теперь вели закованных в цепи. Все трое, высоко подняв головы, высматривали людей между римских шлемов, но не видели никого, кроме гневного Бога Израиля, парящего перед ними в воздухе.

Иуда узнал их. Было время, он сражался с ними бок о бок. Он кивнул им, но они, ослепленные великолепием Господа, не видели его.

— Сын плотника, — склонился центурион с лошади, — есть много богов: одни ненавидят и убивают нас, другие даже не нисходят до того, чтобы взглянуть на нас, но есть и третьи — милостивые и благорасположенные, — они лечат несчастных смертных. К кому из них принадлежит твой бог, сын плотника?

— Бог один, — ответил Иисус, — не святотатствуй, центурион!

— Я не собираюсь вступать с тобой в богословский спор, — покачал головой центурион. — Я презираю евреев, все вы толкуете лишь о Господе и ни о чем другом. Единственное, что меня интересует, может ли твой бог… — Он умолк, он совестился просить еврея об одолжении.

Но тут же он увидел перед собой узкую постель и неподвижно лежащую на ней девочку с большими зелеными глазами, которые умоляюще смотрели на него… И проглотив свою гордость, он еще ниже склонился со своего седла.

— Сын плотника, может ли твой бог излечивать больных? — страдальчески посмотрел он на Иисуса. — Может? — повторил он еще раз, видя, что Иисус молчит.

Иисус медленно поднялся с камня, на котором сидел, и подошел к всаднику.

— Отцы ели зеленый виноград, и у детей испортились зубы — таков закон моего Бога.

— Это несправедливо! — вздрогнул центурион.

— Нет, справедливо! — возразил Иисус. — Отец и сын имеют один корень. Вместе они возносятся на небеса, вместе низвергаются в ад. Ударишь одного — ранишь обоих. Если один ошибается, наказывают обоих. Ты, центурион, преследуешь и убиваешь нас, и Господь Израиля поразил твою дочь параличом.

— Ты сказал жестокие слова, сын плотника. Я как-то слышал тебя в Назарете, тогда слова твои были добрее — даже слишком добрыми для уха римлянина. А теперь…

— Тогда говорило Царствие Небесное, теперь — конец света. С того дня, как ты слышал меня, центурион, Судия взошел на престол со своей книгой и призвал Справедливость, которая встала рядом с ним с мечом в руке.

— Значит, твой бог тоже не идет дальше справедливости? — в отчаянии воскликнул центурион. — Вот где его предел? Так что же это за добрая весть любви, которую ты проповедовал прошлым летом в Галилее? Моя дочь не нуждается в божьей справедливости, она нуждается в любви. Я ищу бога, который выше справедливости, который сможет исцелить мое дитя. Потому-то я и перевернул все камни в Израиле в поисках тебя… Любовь — слышишь ли? Любовь, а не справедливость.

— Безжалостный римский центурион, кто вложил эти слова в твои свирепые уста?

— Страдание и любовь к моему ребенку. Я ищу бога, который исцелит мою девочку, и тогда я поверю в него.

— Благословенны те, чья вера в Бога не нуждается в чудесах.

— Да, благословенны. Но я суровый человек, и меня нелегко убедить. Я видел много богов в Риме — у нас их тысячи, запертых в золотых клетях, — и я сыт ими по горло!

— Где твоя дочь?

— Здесь. В саду.

— Идем.

Центурион спрыгнул с лошади, и они с Иисусом двинулись вперед. За ними на расстоянии шли ученики, и еще дальше — толпа поселян. И в это мгновение из арьергарда римского отряда появился счастливый Фома. Он двигался за солдатами, выгодно сбывая им свой товар.

— Эй, Фома, — закричали ему ученики, — ты все еще не надумал пойти с нами? Сейчас ты увидишь чудо и удостоверишься.

— Сначала надо посмотреть и потрогать, — ответил Фома.

— Что потрогать, ты, хитрюга?

— Истину.

— Разве истина имеет плоть? Что ты несешь, болван!

— А если у нее нет плоти, на что она мне нужна, — рассмеялся Фома. — Я должен пощупать вещь. Я не доверяю ни своим глазам, ни своим ушам. Я верю лишь рукам.

Иисус и Руфус поднялись к дому, стоящему на пригорке на окраине деревни, и вошли в него.

На белой постели лежала девочка лет двенадцати, с широко раскрытыми зелеными глазами. Она увидела отца, и лицо ее просияло. Душа ее затрепетала, она попыталась подняться, но — напрасно, и радость исчезла с ее лица. Склонившись над постелью, Иисус взял девочку за руку. Все его силы сосредоточились в одной ладони, вся любовь и сострадание. Не говоря ни слова, он впился своими глазами в зеленые глаза девочки, чувствуя, как душа его через кончики пальцев перетекает в тело больной. Она доверчиво смотрела на него и улыбалась.

Ученики на цыпочках вошли в комнату — впереди Фома, с узлом через плечо и рожком на поясе. Крестьяне, не сдерживаемые охраной, которая была будто бы заворожена происходящим, разошлись по саду и заполнили улицу. Все ждали, затаив дыхание. Центурион, прислонившись к стене, смотрел на дочь, пытаясь скрыть волнение.

Мало-помалу щеки девочки начали розоветь, грудь ее глубоко задышала, по всему телу распространилось легкое покалывание — сначала поднявшееся от руки к сердцу, а потом спустившееся к самым стопам ног. Все внутри нее задрожало, как листья тополя, охваченные легким ветерком. Иисус почувствовал, как рука девочки затрепетала, словно сердце, возвращающееся к жизни, и лишь тогда он раскрыл свои уста.

— Вставай, дочь моя! — мягко повелел он.

Девочка шевельнулась, безмятежно потянулась, будто только что проснувшись, и, опершись о постель, поднялась. Одним прыжком она оказалась в объятиях отца. Глаза у Фомы расширились. Протянув руку, он прикоснулся к девочке — видимо, для того, чтобы удостовериться, что она была настоящей. Изумление и страх охватили учеников. Толпа, собравшаяся вокруг, издала крик и тут же застыла в ужасе. Наступила мертвая тишина — лишь слышался смех девочки, целующей и обнимающей отца.

К учителю подошел Иуда — лицо его было суровым и недобрым.

— Ты растрачиваешь свой дар на неверных. Ты помогаешь нашим врагам. Такой-то конец света ты принес нам? Это и есть твой огонь?

Но Иисус не слышал его, душа его блуждала где-то далеко. Он изумился более всех, увидев, как девочка вскочила с постели. Не в силах сдержать свою радость, ученики окружили его и принялись приплясывать. Они поступили верно, бросив все и примкнув к нему. Он был настоящим, он творил чудеса. Фома застыл, словно тщательно взвешивая: на одну чашу весов он водрузил все свои товары, на другую Царствие Небесное. Чаши поколебались и замерли: Царствие Небесное перевесило. Да, стоило рискнуть: даю пять, а могу получить тысячу. Так вперед же, во имя Господа! Он подошел к учителю.

— Рабби, во имя твое я раздам все свои товары бедным. Смотри же, не позабудь это завтра, когда настанет Царствие Божие) Я отдаю все, чтобы идти с тобой, ибо сегодня я видел и осязал истину.

Но Иисус все еще был далеко. Он слышал, но не отвечал.

— Единственное, что я оставлю, это свой рог, — продолжил бывший торговец, — чтобы собирать, трубя в него, народ. Мы будем раздавать новые товары, бессмертные — и бесплатно!

К Иисусу подошел центурион, держа свою дочь в объятиях.

— Божий человек, — промолвил он, — ты оживил мою дочь. Что я могу сделать для тебя?

— Я освободил твою дочь из цепей сатаны, — ответил Иисус. — А ты, центурион, освободи трех бунтовщиков из цепей Рима.

Руфус склонил голову и вздохнул.

— Я не могу, — с горечью пробормотал он, — я действительно не могу. Я присягал римскому цезарю так же, как ты присягал своему богу. Разве хорошо нарушать присягу? Послезавтра я отправляюсь в Иерусалим и хочу отплатить тебе, пока я здесь.

— Центурион, — ответил Иисус, — настанет день, и мы встретимся с тобой в Иерусалиме в нелегкий час. Тогда я попрошу тебя об услуге. А пока, подожди, — и он опустил руку на белокурую головку девочки. Закрыв глаза, он ощущал тепло и мягкость волос, всю прелесть еще не распустившейся женственности. — Дитя мое, — произнес он наконец, открывая глаза. — Я собираюсь сказать тебе что-то, чего ты никогда не должна забывать. Возьми за руку своего отца и выведи его на верный путь.