В тихом омуте... - Платова Виктория - Страница 140

…Наконец вся информация была собрана и все нити сплетены в один тонкий, едва уловимый узор.

Мы с Даном сидели в кровати, он накрыл меня своим телом, как плащом. Даже спиной я чувствовала горячее прикосновение его груди – груди, которую я столько раз целовала, в которой я знала каждый сантиметр, а две маленькие родинки под левым соском были для меня континентами, которые хотелось открывать вновь и вновь.

Был вечер среды, еще утром Кудрявцев уехал к себе на дачу под Бронницы, там он должен был пробыть до пятницы: об этом сразу же сообщили Дану. Кудрявцев был вообще странным человеком: женщинам предпочитал собак, субботам – вечер среды; он был похож на волка-одиночку, который только по недоразумению поселился среди людей. Он уезжал туда без охраны, судя по всему, он вообще презирал охрану, он не боялся ничего. Такому человеку вполне могла прийти в голову мысль перерезать женщинам горло и хлестать нежные спины плетками со свинцовым наконечником.

– Я могу сказать ребятам, и они уберут его, – дыша мне в затылок, шепнул Дан.

– Нет, – твердо сказала я и повернулась к нему. – Нет. Это должна сделать я сама. Я слишком долго ждала этого.

– Я понимаю. – Он еще крепче обнял меня. – Я понимаю… Я поеду с тобой.

– Я должна это сделать. И не только потому, чтобы отомстить… Я была совсем другой, когда он появился и разрушил мою жизнь. Я была другой, и ты никогда не полюбил бы меня той, прежней. Но теперь я стала тем, кем стала, и именно я сегодняшняя хочу взглянуть ему в глаза, перед тем, как спустить курок. Жаль только, что никто никогда не узнает, за что его убили. И никто не узнает, что это сделала именно я…

Дан долго и напряженно молчал. Я видела, как какая-то мысль промелькнула в его темных зрачках. И он заговорил, осторожно подбирая слова:

– Почему?.. Мы ведь можем… Послушай, мне пришло в голову только что – мы ведь можем оставить записку. Записку, когда все будет кончено. Это как приговор – все имена, все те, кто погиб. В этой записке будет твое прежнее имя – имя единственного исполнителя, единственного палача, ведь Мышь тоже не должна уйти просто так. Она сделает то, что должна сделать. И тогда окончательно станет тобой и ты примиришься со своим прошлым. Или оставишь, забудешь его навсегда. А мы с тобой улетим в Испанию… Послезавтра, я уже заказал билеты. Никто никогда не будет искать Еву Апостоли. А Мышь должна отомстить, ведь именно этот человек когда-то убил ее!..

– Может быть… Может быть, ты и прав… – задумчиво сказала я.

…В двенадцать ночи мы уже сидели в машине в нескольких стах метрах от дачи Кудрявцева. Ближе подъехать было невозможно – его дача по периметру была снабжена видеокамерами. В кармане у меня лежал “браунинг” – идеальное оружие для женщины, мстящей за свою поруганную честь. В другом кармане – записка, которую я написала еще в квартире Дана. Она далась мне нелегко, но написать ее стоило, Дан был прав. В ней я первый раз за последнее время обращалась от имени Мыши, я открыто называлась тем именем, которое мне больше не принадлежало. Я подробно написала, почему сделала это, почему убила. И самым странным, почти нереальным, было то, что я говорила в прошедшем времени о человеке, который был еще жив и сейчас ходил по своей огромной безлюдной даче, почесывая живот, и трепал за уши собак – их у него было две, так же как у Грека, только порода поприземистее, не такая изысканная – ротвейлеры…

А теперь я сидела в машине рядом с Даном и он держал меня за руку. Я знала, что послезавтра мы будем в Испании, которую я уже любила, а сегодня он обязательно купит мне тридцать три розы.

Когда все кончится.

– Пора, – сказала я, и он крепко сжал мои вспотевшие от решительности ладони.

– Я подстрахую тебя, я буду рядом. – Нагнувшись, он поцеловал меня в губы онемевшими от волнения губами.

– Да. – Я уже не слушала его, я уже была там, на даче, скрытой высоким забором.

Всего несколько сот метров отделяли меня от финала. Подойдя к даче, я несколько секунд раздумывала, а потом решительно нажала на кнопку звонка.

Во дворе раздался дикий собачий лай.

– Что вам? – спустя некоторое время раздался голос в динамике.

– Я из Москвы приехала… – Я вспомнила, какой бездарной актрисой была Юленька в преддипломной “Лысой певице”, и понадеялась, что сыграю более убедительно. Я ощущала удивительное, почти ледяное спокойствие, как будто вернулась домой в конце пути. Это и был конец пути. Сейчас будет убит главный опереточный злодей, и кровавый гиньоль закончится навсегда.

– Слушаю вас.

– Я от Богдана. Он в милиции… Его повязали с марками, избивают, не дают даже позвонить. Он попросил меня позвонить вам… Меня выпустили, а его держат…

Это был беспроигрышный вариант. Богдан – заблудший сын Кудрявцева – был его единственным слабым местом. Богдан приторговывал ЛСД, постоянно влипал в неприятные ситуации, а отец так же постоянно вытаскивал его из тюрьмы.

– Я пыталась дозвониться, но у вас телефон не пробивает… – И это было в десятку: два часа назад ребята Дана отрезали Кудрявцеву телефонный кабель.

– Я знаю, – угрюмо сказал Кудрявцев, – сейчас открою. Входите…

Замок автоматически лязгнул, и я открыла калитку, прошла по выложенной плитами дорожке к дому. Кудрявцев уже стоял на крыльце, скрестив руки на груди.

– Ну, – спросил он, издалека разглядывая меня, – что случилось?

– Я же говорю, его с марками запалили, на Выхине. – Богдан окучивал именно Выхино, и эта информация была еще одним плюсом мальчиков Дана. – Он мне сказал, что с вас за беспокойство можно двести баксов получить…

Кудрявцев презрительно оглядел меня с головы до ног, да я и сама попыталась взглянуть на себя его глазами: Данова старая куртка, грязные джинсы, всклокоченные волосы – боевая подруга элэсдэшника Богдана, ничего не скажешь…

– Идемте! Только подождите, я собак запру. Я уже знала, что, пока Кудрявцев стоит на крыльце, Дан уже, возможно, проник на территорию дачи: ведь для того, чтобы впустить меня, Кудрявцев загнал их в дом.

…Это была совершенно обыкновенная дача, грубая и основательная, похожая на хозяина. Но плевать было на обстановку – через несколько минут все закончится. Только теперь я почувствовала легкий озноб и еще одно, пьянящее своей неожиданной силой и свежестью чувство – сейчас я пущу пулю в эту черную пустую душу.