Миры Роберта Хайнлайна. Книга 2 - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 100

— Найдется ли народ, согласный заступиться за вас? — спросил червелицых голос. — Если да, то назовите его, мы призовем его представителей.

Оратор червелицых только выругался в ответ; одна лишь мысль о том, что кто-либо может ходатайствовать за них, вызвала у него глубочайшее отвращение.

— Пусть будет так, — сказал голос. — Достаточно ли фактов для принятия решения?

— Да.

Почти мгновенно он спросил сам себя:

— Каково же решение?

И снова ответ самому себе:

— Их планета будет развернута.

Приговор звучал не страшно — подумаешь, все планеты вращаются, да и объявил его голос без всякого выражения. Но чем-то это меня напугало, даже показалось, что пол под ногами дрогнул. Мэмми развернулась и направилась к нам, идти ей было далеко, но она подошла к нам очень быстро. Крошка бросилась ей навстречу, и барьер, отделяющий наш загон, сгустился еще сильнее, пока мы трое не очутились в своего рода отдельной комнатке. Крошка дрожала и всхлипывала, а Мэмми утешала ее. Когда наконец Крошка взяла себя в руки, я спросил взволнованно:

— Мэмми! А что он имел в виду, когда сказал, что планета будет развернута?

Она взглянула на меня, не выпуская из объятий Крошку, и ее огромные добрые глаза стали суровыми и печальными.

— Это значит, что их планета будет выведена из пространства-времени, в котором существуем мы с тобой.

Голос ее звучал как исполняемая на флейте панихида. Но приговор отнюдь не показался мне столь трагичным. Я понял, что она имеет в виду: если плоскостную фигуру параллельным переносом убрать из плоскости, то все, кто в плоскости останутся, никогда ее больше не увидят. Но существовать она отнюдь не перестанет — просто ее не будет больше там, где она была. Я решил, что червелицые очень легко отделались. Я даже ожидал, что их планету просто взорвут, и нисколько не сомневался, что «Три Галактики» вполне способны на это. А так — их просто изгонят из города, куда им больше не найти дороги, — ведь измерений существует очень много, но вреда им не причинят, просто поместят в своего рода резервацию. Но голос Мэмми звучал так, как будто против своего желания ей пришлось принять участие в смертной казни через повешение. Поэтому я попросил ее объяснить подробнее.

— Понимаешь ли, милый, добрый Кип, их звезда останется здесь.

— Ох, — это было все, что я смог сказать.

Крошка побелела. Звезды — источник жизни, планеты лишь несут ее на себе; заберите Солнце, и планета начнет охлаждаться, пока не остынет совсем.

Через некоторое время замерзнет даже воздух. Сколько останется дней или часов, пока температура не достигнет абсолютного нуля? Я задрожал, по коже поползли мурашки. Даже Плутон покажется раем…

— Мэмми, а сколько потребуется времени, чтобы сделать это?

Меня охватило чувство вины, я должен был заступиться за них, ведь даже червелицые не заслуживали такой судьбы. Взорвать планету, перестрелять их всех — это одно, но обречь ее на смерть от холода…

— Это уже сделано, — пропела она все так же траурно.

— Что?

— Агент, уполномоченный привести приговор в исполнение, ожидал сигнала… Он услышал приговор в ту же минуту, что и мы. Их планету выбросили из нашего мира прежде, чем я успела дойти до вас.

Я не знал, что на это ответить. А Мэмми быстро продолжала:

— Не думай больше об этом, потому что ты должен собрать сейчас все свое мужество.

— Зачем? Что сейчас произойдет, Мэмми?

— Сейчас в любой момент могут вызвать тебя на твой собственный процесс.

Я был не в силах вымолвить ни слова, просто продолжал смотреть на нее, Я ведь решил, что все уже кончилось. Крошка побледнела, но не плакала. Облизав губы, она спросила:

— Вы пойдете с нами, Мэмми?

— О, мои дети! Я не могу, Вам придется предстать перед судом одним.

Я наконец обрел голос.

— Но за что нас судят? Мы никому не причинили зла. Мы же вообще ничего не сделали!

— Дело не в вас лично. Будет решаться вопрос о судьбе всего человечества. А о нем будут судить по вам.

Отвернувшись от Мэмми, Крошка посмотрела на меня — и я почувствовал гордость от того, что в этот тяжкий час испытаний она повернулась ко мне, к собрату-человеку. И я знал, что думаем мы об одном и том же: о корабле, висящем неподалеку от Земли, всего лишь в мгновении полета до нее и в то же время — в неисчисленных триллионах миль, спрятанном в одном из складок пространства, куда не достанут ни радары, ни телескопы. Земля, голубая, зеленая и прекрасная, лениво поворачивающаяся в теплом свете Солнца. Бесстрастная команда — и Солнца больше нет. Нет звезд. Дернется рывком осиротелая Луна и начнет кружить вокруг Солнца надгробным памятником человечеству. Немногие оставшиеся в живых на Лунной станции, в Лунном городе и на станции Томба протянут еще несколько недель, возможно, месяцев. Последние люди во Вселенной! Потом умрут и они — если не от удушья, то от тоски и одиночества.

— Кип, ведь она не всерьез, скажи мне, что не всерьез!

— Что, Мэмми, палачи уже ждут? — спросил я хрипло.

Мэмми ничего не ответила мне. Она ответила Крошке.

— Все это очень серьезно, доченька. Но не бойся. Прежде чем доставить вас сюда, я заставила их пообещать, что, если будет принято решение против вашей планеты, вы оба вернетесь со мной на Вегу V, где вам придется прожить свои маленькие жизни в моем доме. Итак, иди и говори только правду, не бойся.

— Вызываются люди Земли, — раздался над нашими головами невозмутимый голос.

11

Мы шли по огромному пустому полу, и чем дальше отдалялись от стены, тем больше я чувствовал себя маленьким и жалким. Ощущение было как в кошмаре, когда ты сам себе снишься непристойно одетым в общественном месте. Крошка вцепилась в мою руку и изо всех сил прижала к себе мадам Помпадур. Я пожалел, что не надел свой скафандр, — в «Оскаре» я не чувствовал бы себя мухой под микроскопом.

Перед тем как мы тронулись с места, Мэмми приложила мне ко лбу ладонь и начала завораживать меня глазами. Я оттолкнул ее руку и отвернулся.

— Нет, не надо, — сказал я ей, — ничего не надо. Я понимаю, что вы хотите сделать как лучше, но я обойдусь без наркоза. Спасибо.

Мэмми не настаивала, она лишь повернулась к Крошке.

— Мы готовы! — заявила она.

Но чем дальше мы шли по этому огромному полу, тем больше я жалел, что не позволил Мэмми сделать то, что она хотела, хотя я не знаю, каким образом она хотела заставить нас не волноваться. Надо было хоть Крошку уговорить согласиться.

Навстречу нам двигались от противоположной стены еще две точки; подойдя поближе, я узнал их — неандерталец и легионер. Пещерного человека тянули невидимыми канатами, римлянин же шел широким, свободным, неторопливым шагом. Центра мы достигли одновременно, и там нас остановили футах в двадцати друг от друга; Крошка и я образовали одну вершину треугольника, римлянин и неандерталец — две другие.

— Привет, Иунио! — крикнул я.

— Молчи, варвар. — Он огляделся, оценивая толпу у стен.

Одет он сейчас был строго. Исчезли неопрятные обмотки, правую голень закрывали поножи. Тунику покрыли латы, а голову гордо венчал плюмаж шлема. Сверкали начищенные доспехи, чисто вычищены были кожаные ремни. Щит он нес на спине, как полагается в походах. Но как только остановился, мгновенно отстегнул его и надел на левую руку. Меч он не обнажал, поскольку в правой руке держал изготовленный к броску дротик, ощупывая настороженными глазами врагов.

Пещерный житель слева от него сжался в комок, как зверь, которому некуда спрятаться.

— Иунио! — крикнул я снова. — Слушай! — Вид этой парочки беспокоил меня все больше. И если с неандертальцем говорить было не о чем, то римлянина хотя бы можно было попробовать вразумить. — Ты знаешь, где мы?

— Знаю, — бросил он через плечо. — Сегодня Боги испытывают нас на своей арене. Это — дело чести солдата и римского гражданина. От тебя здесь толку никакого, так что держись в стороне. Хотя нет, охраняй мой тыл и подавай сигналы. Цезарь вознаградит тебя.