Тингль-Тангль - Платова Виктория - Страница 72

одинокий кактус и койот, воющий на луну.

Сделав глубокую затяжку и выпустив струю дыма, этот парень прикрывает глаза: должно быть, это нечто совершенно потрясающее – сигара бриссаго.

По Микиному телу пробегает дрожь – так ей хочется поскорее завладеть бриссаго. Огненно-коричневый цвет сигары и светлые прожилки на ней сразу же напоминают Мике седло мопеда этого парня – самое потрясающее в мире.

Вряд ли бриссаго пахнет кожей, но Мика может поручиться, что, как и в случае с седлом, над сигарой трудились дети. Долго и тщательно, нежными маленькими пальцами они расправляли табачные листы, а потом скручивали их, – до чего же славно все получилось!

И детский рабский труд здесь ни при чем.

– Теперь ты… – этот парень протягивает сигару Мике: сейчас она коснется губами туго скрученных табачных листов, которых касались его губы – два ганзейских когга, сомкнувшиеся бортами, два норманнских шнеккера, два гокштадских дракара – и это можно будет считать уже не опосредованным прикосновением, а опосредованным поцелуем.

Отчаянно затянувшись и запустив дым в легкие, Мика ожидает естественной и неприятной реакции дистиллированного организма: першения в горле, приступов тошноты, сведенных в судороге конечностей. Но ничего подобного не происходит. Напротив, вкус бриссаго – это как раз то, чего ей страшно не хватало в жизни.

Сладковатый.

Немного тягучий.

Наполненный ароматом магнолий, камелий и глициний. В своей кулинарной практике Мика несколько раз использовала лепестки магнолии и глицинии для приготовления соусов, но истинное значение этих цветов поняла только сейчас.

– Ну как? – интересуется этот парень.

– Потрясающе!

Увлекшись бриссаго, Мика и не заметила, что он придвинулся к ней почти вплотную. Стоит ей протянуть руку, и она может коснуться его лица, на котором нет ни единого волоска, а есть только узкие, вытатуированные полоски, ко-фати, фатина, хику-ату, ваи-о-кена, поэ-поэ, тии-нути-ои, пакека. Еще пара затяжек – и она коснется. Еще три – и она обязательно сделает это.

У Мики кружится голова – не сильно, но приятно. Ей хочется смеяться и плакать одновременно, совершить какую-нибудь вселенскую глупость, отрастить волосы до щиколоток, отрастить крылья, бросить постылую работу в «Ноле» (Мика уже считает ее постылой, ну надо же!), и заняться сигарами, Hechoа тапо, среди детей, утонувших в табачном листе, она будет смотреться довольно забавно.

– Ничего подобного в жизни не испытывала, – Мика еще раз жадно затягивается, сигарное грехопадение успешно завершено. – Лучше только ололюки и аяхуаска.

– И еще пейот, – этот парень пристально смотрит на нее. – Не знал, что ты увлекаешься наркотиками.

– Я соврала, – тут же начинает трусить Мика. – Ничего я про них не знаю, просто слышала эти названия. Не помню от кого… Но бриссаго – это нечто. С сегодняшнего дня буду курить, как ненормальная. И только бриссаго.

– Вряд ли у тебя это получится…

– Почему?

– Бриссаго не продаются в России.

– Что же делать? Я умру без бриссаго. Правда-правда.

– Не волнуйся, я не дам тебе умереть. – Она, Мика, мечтала прикоснуться к нему после нескольких затяжек, но он делает это первым. Этот парень осторожно и совсем не по-родственному гладит Мику по щеке. И нельзя сказать, что он чересчур осмелел или зарвался: он просто берет то, что ему принадлежит по праву. А принадлежит ему все. Если завтра или еще сегодня на том месте, где он прикасался к Микиной коже, вдруг проклюнутся камелии или глицинии, Мика не удивится.

– Я не дам тебе умереть, – шепчет он. – Обязуюсь поставлять тебе бриссаго каждую неделю. У меня есть один знакомый человек…

– Главный редактор журнала «Hechoа тапо»! – выпаливает Мика и заливается счастливым беспричинным смехом.

– Точно. Только он был главным редактором, а теперь работает в конкурирующем издании…

– Но доступ к бриссаго у пего есть?

– Даже не сомневайся. Надо остановиться.

Что он может подумать о ней и что думает сейчас? Бриссаго после третьей затяжки – совсем не то, что бриссаго после первой. Сигара не стала хуже, и Мике не стало хуже, но к привкусу магнолий и глициний прибавилась горечь. Определить, каково растительное происхождение горечи, Мика не в состоянии, куда делись ее хваленые способности по диагностике аниса, фенхеля, шафрана и куркумы? А еще – гвоздики и имбиря. Ни одна из специй не подходит, ее заветные жестянки не смогут ей помочь, даже если будут наполнены до краев.

Откуда взялась горечь?

Очевидно, ребенок, который скручивал эту сигару, мальчик (Мика почему-то думает, что это был именно мальчик) умер от саркомы (Мика почему-то думает, что это была именно саркома). У мальчика наверняка был старший брат, который любил его без памяти, который всегда хотел быть рядом. У мальчика наверняка была смуглая кожа: точно такой же смуглой была кожа маленькой Васьки. И дерзкие темные волосы, и дерзкие угольные ресницы, про цвет глаз ничего сказать невозможно, господи ты боже мой, она забыла Васькин цвет глаз!..

Но хорошо помнит саму Ваську.

Не ту Ваську, истеричку и психопатку с бритым лобком, с которой она изредка сталкивалась на ночной кухне. Совсем другую – маленькую, упрямую и беззащитную. Ту, которая надеялась, что темнота домашней кладовки спасет ее от редкой психологической особенности, и в один прекрасный день все счастливым образом переменится. Ту, у которой были крошечные ножки, и крошечные розовые пятки, как же Мика мечтала о том, что эти крошечные ножки побегут ей навстречу!..

Ничего подобного не случилось.

С этим парнем ни одна женщина не будет несчастной.

Она будет сходить с ума от ревности, она будет курить сигары, если он курит сигары; и толочь пейот в каменной ступке, если он толчет пейот; и угонять тачки, если он угоняет тачки; и брить голову наголо, если он решит побриться, и делать себе такие же татуировки, а потом сводить их; она сотни раз будет спрашивать у него, что такое эспарденьяс, и сотни раз так и не получит ответа, но она никогда не будет несчастной.

Не несчастна означает «счастлива», ведь так? Или Мика ошибается?

Она не ошибается.

А значит, сегодня, сейчас, сию минуту Васька, эта психопатка и истеричка, счастлива с ним. Поэтому-то она и закрывает наглухо двери мастерской, чтобы никто посторонний не увидел, не сглазил это счастье.

Мика – посторонняя. Даже хуже, чем посторонняя.

Напрасно Васька закрывала двери – это Мика, а не она, Васька, сидит сейчас с этим парнем на самой замечательной крыше в городе. И видит солнце, которое больше похоже на тюленя или морского котика. Но у солнца есть единственный недостаток: оно заходит. А значит, скоро наступит ночь, пусть и не такая темная, не такая промозглая, какими бывают питерские ночи в декабре или в марте.

Это все равно будет ночь.

Куда отправится этот парень ночью, он ведь не останется здесь, на крыше, как бы Мике этого не хотелось.

Куда он отправится?

Наверняка не к Мике, не к ее стерильному, никогда не знавшему ничьих прикосновений телу. Бесплодному, бесчувственному, почти мертвому. Телу, которое много хуже, чем любой из затонувших кораблей. Затонувшие корабли со временем становятся коралловыми рифами, к ним лепится множество доверчивых и слабых морских организмов. В таком случае затонувшие корабли можно назвать спасителями. А Мика никого не спасла, она даже не пыталась спасти.

Куда отправится этот парень?

Наверняка не к Мике.

Не к Мике означает «к Ваське», ведь так? Или Мика ошибается?

Она не ошибается.

Васькино тело – совсем не то, что Микино. Оно полно молодости и молодого бесстыдства, и молодой ярости, и молодой силы, и редкая психологическая особенность со всем не мешает ему, наоборот, помогает сосредоточиться на главном. Письма, которые пишут люди на телах друг друга, можно прочесть и без знаний грамоты.