Смерть на кончике хвоста - Платова Виктория - Страница 72

— Возможно, ей была неприятна сама фотография. — Регина замялась, подбирая слова. — Потому что она тоже была близка с банкиром.

— Как ты думаешь, почему она обрезана? — неожиданно спросил Леля.

— Кто?

— Фотография… Обычно такие огрызки с групповых снимков не дарят возлюбленным. Бадер наморщила лоб и закусила губу.

— Я не знаю, милый… Я правда не знаю.

— А что за роман был у Никольской с Радзивиллом? — сменил тему Леля. — Который до сих пор заставляет ее… м-м… быть не совсем адекватной?

— Ну хорошо, я расскажу… Я была посвящена в эту историю с Германом. И застала самое ее начало, можешь себе представить. Они прилетели во Францию на несколько дней, и Ксюша приезжала ко мне в Безансон. Тогда она была в восторге от Германа. А спустя совсем короткое время позвонила мне и сказала, что он подонок. И что она ушла от него. В подробности особенно не вдавалась. А я не стала настаивать. Теперь я думаю, что это как-то связано с коллекцией плеток в этом его доме.

Лицо Регины вдруг исказилось, а ноздри затрепетали от ненависти. Леля притих, жадно разглядывая лицо девушки: ты прекрасна и в гневе, любовь моя!

— А что произошло между Никольской и Гатти? — вздохнув, спросил он. Будь проклята сыщицкая доля, которая отрывает его от созерцания любимой.

— Это не имеет никакого отношения к делу, и мне не хотелось бы… Я уже говорила тебе — я на стороне Веты. Хотя и Ксюшу я не осуждаю…

— Она выступила против порядков в «Калипсо»? Потребовала прибавки к жалованью? Подняла бунт на корабле?

Регина улыбнулась, протянула руку через стол и взъерошила ему волосы.

— Будем считать, что так, дорогой мой Шерлок Холмс. И давай закроем тему.

Тема была благополучно закрыта, но что-то все равно тревожило Лелю. Латынь Никольской — вот что не выходило у него из головы. И что было первично, а что вторично — ее беглое цитирование библейских изречений или надпись на кнуте в комнате Агнешки Радзи-вилл? И кому принадлежал этот кнут, и в честь кого была выгравирована эта надпись? От самой Агнешки ничего нельзя было добиться. Она перешла совсем уж на дремучий польско-украинский, бросала трубки и не желала никого видеть. Следующим шагом вполне может быть самоубийство на могиле банкира. Такое развитие событий Леля тоже допускал. А пока она не сделала этого, расследование движется по унылому кругу с массой улик и двумя трупами, которым остается только обвинять друг друга. От самой очевидной версии «она сама его убила, а героин убил ее» Леля отбрыкивался руками и ногами: цены бы этой версии не было, будь в альпинистской связке Литвиновой и Радзивилла кто-то еще. Но этот «кто-то» отсутствовал напрочь.

Больше всего Лелю интересовала записная книжка покойной. Но, судя по всему, Литвинова уже давно ею не пользовалась. И к тому же была весьма неразборчива в связях. Во всяком случае — еще года два назад (именно к этому времени относилось большинство записей).

Он изучил книжку вдоль и поперек, и вся она была заполнена телефонами, именами и фамилиями мертвых, уехавших за рубеж или благополучно севших на длительные сроки мужчин. В большинстве случаев. Некоторые из этих фамилий были знакомы Леле. А с обладателем фамилии Кирсанов Леля в свое время столкнулся непосредственно.

Кирсанов был философичным хакером, продвинутому героину предпочитал марочку-другую старого доброго ЛСД и в свое время потряс Питер дерзким скачи-ванием денег со счетов нескольких коммерческих банков. На следствии, а потом и на суде Кирсанов умело разыграл сумасшедшего последователя синкретической секты «Вечный священный орден Херувимов и Серафимов». И под именем «баба-аладура» — «отца молящихся» — читал конвою и секретаршам суда проповеди и обещал божью благодать всем, кто примкнет к нему. Кирсанова отправили в психушку, из которой он вышел через полгода, чтобы покончить с собой в своей запущенной квартире на Пряжке. Его похоронили в прошлом ноябре.

У Кирсанова было много последователей — и среди употребляющих концептуальный ЛСД престарелых хиппи-"системников", и среди совсем молодой поросли хакеров-экстремистов, любителей «чистого искусства». Вот только в каком контексте кирсановский телефон мог появиться в записной книжке Литвиновой — Леля не знал. И где искать точки соприкосновения между покойной Литвиновой и покойным Кирсановым — тоже.

В записной книжке была и еще одна интересующая Лелю фамилия — «Машков».

О Всеволоде Машкове он впервые услышал от Регины и постарался собрать о нем всю имеющуюся информацию. Машков был управляющим банком средней руки, который оказался погребен под руинами финансового кризиса. После этого Машков выехал в Прагу, где у него была недвижимость, но затем его следы терялись. На запрос, посланный в Прагу, пришел ответ, что гражданин России Машков Всеволод Илларионович в настоящее время на территории Чехии не проживает. Но самым интересным оказалось то, что в середине девяностых Машков, перед тем как уйти на повышение, работал в одном из филиалов радзивилловского «Ирбиса».

В связи с этим была в очередной раз приглашена на беседу Эмма Александровна Радзивилл. Она-то и поведала Леле, что покойный муж на какое-то время приблизил к себе способного молодого клерка, он даже был вхож в их дом, но потом наступило внезапное охлаждение.

Еще бы не охлаждение, цинично подумал Леля, в упор разглядывая хищную физиономию вдовы. Должно быть, ты так щекотала парня своими усиками, что он бежал без оглядки. От тебя и от твоей поганой ящерицы.

Как бы то ни было, но найти Машкова не представлялось возможным, а возбуждать против него дело и совершать телодвижения в сторону Интерпола не было никаких оснований. Но в жиденькой колоде Лели оставалось еще две карты, значение которых ему предстояло определить. Не исключено, что они окажутся шестерками и Леля проиграет партию.

А если наоборот?

Еще во время обыска в заднем кармане джинсов Литвиновой, которые лежали на полке в шкафу, была найдена визитка: "Маркелов Денис Евгеньевич. Студия компьютерной графики «Автопилот».

Второй неожиданностью стала начинка компьютера покойной. Из нее выудили большое количество программ, которые с полным основанием можно было бы назвать хакерскими. Хорошенькая (что само по себе предполагает ограниченное число извилин) модель, которая балуется на досуге взломом серверов, — этого Леля и в страшном сне представить не мог. Но самое большое потрясение ждало его, когда ящик электронной почты покойной с соответствующей санкции был вскрыт. Его распечатка легла на стол Леле, и он даже присвистнул: судя по всему, в драме появляется новое действующее лицо. Последние несколько писем, пришедшие от имени Грима, были присланы уже после шестого февраля — то есть уже после смерти Литвиновой. И на эти письма отвечали. Во всяком случае, это было понятно из текста самой переписки:

«Ответь, черт возьми, иначе я буду думать, что тебя уже нет в живых!»

«Почему молчишь? Что с Барсом?»

«Кто вы?»

«Хорошо. Сегодня вечером в 19.13. Проспект Металлистов, 113, квартира 3. Дверь будет открыта. Конец связи».

Этот односторонний обмен репликами говорил только об одном — первые два письма были адресованы самой Литвиновой. Три других — совершенно неизвестному человеку, который имел доступ к компьютеру Литвиновой и соответственно к ее квартире. Вот тут-то и всплывал загадочный гусаловский доберман. Вернее — доберманиха. Значит, Саня не бредил, когда пытался убедить его, что в квартире заперта собака. И, возможно, кто-то еще.

Кроме того, коротенькие строчки посланий по-настоящему встревожили Лелю. Что значит — «я буду думать, что тебя нет в живых»? Это отсылало Лелю к сведениям, добытым Саней Гусаловым в Пудости. Литвинова приобрела взрослую собаку только потому, что чего-то боялась.

И кто такой Барс? Имя? Кличка?

Если литвиновский доберман был кобелем, то его могли бы звать Барс. Но у Литвиновой была сука. По кличке Тума.

И потом… Это Леля уяснил еще из уроков зоологии, которую обожал: у снежного барса есть второе название — ирбис. «Ирбис» — именно такое название носил радзивилловский банк. Это сочетание букв огнем горело в душе Лели и мельницей вертелось в мозгу. Пора навестить проспект Металлистов, 113, кв. 3. Тем более что дверь открыта…