Купель дьявола - Платова Виктория - Страница 85

Слишком ужасной, слишком чудовищной была правда.

Я не знаю, сколько просидела над этой надписью, прежде чем решилась намочить край футболки и осторожно коснуться им надписи. Ты должна это сделать. Ты должна. Ты должна.

Ты должна.

Я опустила кончик мокрой ткани в самую середину надписи, а потом поднесла футболку к лицу. И сразу же почувствовала едва уловимый специфический запах.

Кровь. Это была кровь.

Холод сковал руки, я не могла пошевелиться, я не могла закричать, я не могла никого позвать на помощь. Я осталась совсем одна. Снегирь оставил меня.

А до этого…

До этого он убил Жеку.

Здесь, в моей квартире, от которой они оба имели ключи. Здесь, в моей квартире, где спят сейчас ее дети. Я уткнулась лицом в колени и страшно завыла. Это не правда. Это не может быть правдой.

Я была не в состоянии подняться, не в состоянии встать с колен, я так и поползла на кухню, перевернув на ходу ведро с водой. На кухне в ящике кухонного стола лежали ножи. Их должно быть пять, я точно помнила эту цифру. Ломая ногти, я вырвала ящик, и все его содержимое посыпалось на пол.

Один, два, три, четыре… Четыре, три, два, один…

Пятого ножа не было. Сначала он валялся в ящике, потом оказался в Жекиной груди. Теперь он лежит у следователя и является вещественным доказательством. Мой кухонный нож.

Которым Лаврентий Снегирь зарезал Жеку Соколенко.

Снегирь, Соколенко, Соловьева — именно в таком порядке мы были записаны в журнале художественной школы. Жека была ближе к Снегирю. И теперь ее нет. Теперь нас со Снегирем ничто не разделяет. Мы уже давно одно целое. Вместе мы украли картину, и только Жека не захотела в этом участвовать.

Один, два, три, четыре… Четыре, три, два, один.

Ножей все равно четыре.

Он убил ее.в моей квартире, закатал тело в мой ковер и вывез на машине. На том самом “Фольксвагене-Пассате”, на котором я ездила целую неделю. И возила детей мертвой Жеки.

Я впадала в короткое беспамятство и снова приходила в себя. Смутные догадки иглами впивались мне в мозг, и незначительные детали становились на свои места.

Телефонный разговор.

Перед отлетом в Голландию я бегло пересказала его Лаврухе, я не вложила в него никакого смысла, а он вложил. Он почуял, откуда идет опасность. Он не позволил мне поехать к Жеке сразу же и рассказать о смерти Титова. Он знал, что Жека достаточно умна, чтобы что-то сопоставить. Он отправил меня в Голландию и вызвал ее сюда.

У них обоих были ключи. И они встретились на нейтральной территории.

Я не верила в то, что-Снегирь с самого начала решил убить Жеку. Он хотел договориться с ней. Ведь правда же, Снегирь, ты не хотел убивать? Но Жека не согласилась. Кроткая Жека умела быть несгибаемой. И когда она не захотела покрывать его, он пошел на кухню и взял нож. Он не был убийцей, даже кисти иногда выскальзывали у него из рук. Поэтому он так беспорядочно наносил удары. Поэтому он убил Жеку не сразу. Но как она смогла…

Как она сумела оставить мне написанное кровью имя? И как Снегирь не заметил этого?

Чтобы хоть как-то сохранить силы, я подползла к батарее и уперлась в нее лбом.

Дом напротив. Все дело в доме напротив. В доме, где уже полгода никто не живет. А мой подъезд — проходной: есть черный ход и есть центральный… Почти так же, как на даче Титова. Снегирь всегда оставлял машину у подъезда, он никогда не ставил ее во дворе. Сегодня он сам сказал мне об этом.

Ну да.

Он убил ее. Вернее, думал, что убил.

А потом перегнал машину с улицы к черному ходу, ведь в доме напротив никто не живет. Никаких свидетелей. Никого, кто мог бы видеть Снегиря, выносящего ковер…

И пока Снегирь подгонял машину к черному ходу, здесь, наверху, на шестом этаже лежала умирающая Жека. Она собрала все силы, подползла к дивану и оставила мне имя. Чтобы не уйти неотомщенной.

Ты не уйдешь неотомщенной. Обещаю тебе.

Вот уже сорок минут я стояла в парадной Снегиря на Петроградке.

Дверь его мастерской была совсем рядом, в нескольких шагах.

Сорок минут назад я завезла детей Динке Козловой и сказала, что вернусь за ними через два часа. Двух часов мне хватит, чтобы выяснить все. Я справлюсь с Лаврухой. Я стану тихой домашней шантажисткой, я стану его соучастницей. А соучастница должна знать все. Этого я и потребую в обмен на свое молчание. Он согласится. Он не может не согласиться. Он поверит мне.

Жека отказалась участвовать в деле с картиной, а я сама была его инициатором. Мои моральные принципы внушают серьезные опасения.

Он должен поверить.

Я нажала кнопку звонка. Лавруха открыл сразу же, он знал, что мы приедем. А мы и так опаздывали на четверть часа.

— Привет, — сказал он и чмокнул меня в щеку. — А где маленькие исчадия?

Господи, чего мне стоило увидеть его и не разрыдаться. Чего мне стоило стерпеть его поцелуй! Я жадно вглядывалась в изученное до последней морщины лицо Лаврухи. В нем не изменилось ровным счетом ничего, только морщин прибавилось и кожа ходила ходуном — как будто его подтачивала изнутри какая-то болезнь.

— Ты чего? — спросил у меня Лавруха.

— Все в порядке.

— А дети где?

— Дома остались. Погода паршивая, тянуть их по дождю в такую даль… Они и так натерпелись сегодня.

— А я тут времени зря не терял, кое-что узнал. Очень приличные туры… Испания, Италия и Лондон с посещением музея восковых фигур мадам Тюссо… Как тебе?

— Великолепно.

Следом за Лаврухой я прошла в мастерскую.

Художник превратился в убийцу, но в самой мастерской ничего не изменилось. Те же незаконченные пейзажи, похожие один на другой (а ведь ты неважный художник, Лавруха! Почему же я раньше этого не замечала? Жека была куда талантливее, но это не помешало тебе убить ее…). Те же натюрморты с сухими травами и раковинами. Те же мексиканские банки с притертыми крышками. Угол, который раньше занимал Быкадоров — святой Себастьян, украшал теперь незаконченный портрет Адика Ованесова.

Снегирь ждал нас. Он готовился к встрече.

На столе у окна стояли бутылка шампанского, бутылка пепси, огромный торт “Птичье молоко” и декоративная ваза с конфетами. Вазу тоже сварганил Адик Ованесов: по краям ее паслись козлы, а козлиные рога с успехом заменяли ручки.

Я уселась на кресло и забросила ногу на ногу.

Лавруха с шумом открыл шампанское и наполнил бокалы.

— Ну, за нас с тобой, Кэт! Мы молодцы. И в кармане у нас серебрится.

Лавруха поднес мне бокал, я осторожно отпила из него и сквозь шампанское, посмотрела на Лавруху.

— Если научишься убирать за собой, будешь совсем молодцом, Снегирь!

— Не понял? — он устроился в кресле напротив — любимом кресле его натурщиц.

Теперь мы смотрели друг на друга.

— Пятна на полу ты замыл. А вот ковер вычистить поленился, — спокойно сказала я.

Лицо Снегиря посерело и через секунду исчезло совсем. Не было ни глаз, ни рта — только колышущаяся студенистая масса. Если у меня до этой секунды и были какие-то сомнения, то теперь их не осталось вовсе.

— Снегирь! — ласково позвала я, хотя нервы мои были напряжены до предела. — Это же я, Снегирь! Ты можешь меня не бояться.

— А ты меня? — нужно.отдать ему должное, он быстро пришел в себя. Черты лица восстановились: но это было совсем другое лицо и совсем другие черты. Я не знала человека, который сидел сейчас напротив.

— Я ведь не Жека, Снегирь. Я не стану пороть горячку и обвинять тебя во всех смертных грехах. У тебя ведь был веский повод так поступить.

— Более чем, — Лавруха с жадным любопытством разглядывал мое лицо.

Charming friend Bullfinch.

— Мы ведь соучастники, Снегирь, мы с самого начала были соучастниками. Ты разве забыл? Картина… Ты пошел за мной. А теперь я готова пойти за тобой.

— Покойная Жека была права. И я тоже был прав. Ты бездушная сука. Зачем тебе знать, Кэт?

— А если бы я прихлопнула человека, с которым дружила пятнадцать лет? Разве тебе не интересно было бы знать — почему?