Купель дьявола - Платова Виктория - Страница 67

Жека, зарезанная ножом на стройке, недалеко от ее дома.

— Она… Ее не… Это не изнасилование, Лавруха? — осторожно спросила я.

Он испуганно посмотрел на меня: такие предположения относительно кроткой Жеки выглядели просто надругательством.

— Нет… Кажется, ничего такого.

— А подозреваемые? Они кого-нибудь нашли?

— Я не знаю. Нет… Давай возьмем еще водки, Кэт…

Мы вышли из ресторана через час. Вусмерть пьяный Лавруха заснул прямо в такси и проспал до самого Васильевского. Мне с трудом удалось растолкать его и спустить на тротуар. Он тотчас же уткнулся коленями в поребрик, и его вырвало. Это привело меня в неописуемую ярость. Оставив Лавруху полулежащим на асфальте, я отправилась к ларьку и взяла двухлитровую пластиковую бутылку минералки. Открыв ее, я выплеснула половину содержимого в лицо Снегирю.

— Вставай, скотина! Никакой ответственности… Надо же было так нажраться…

С трудом подняв его пьяную тушу, я поволокла

Снегиря в подъезд. Он только глухо мычал и прятал голову. Дотащившись до шестого этажа и прислонив Лавруху к стене, я открыла дверь своей квартиры. Включив свет в коридоре, я сразу же увидела телефон — и даже теперь не заплакала. Три дня назад я говорила по нему с Жекой. Я почти ничего не поняла из-за помех на линии, а Жека что-то хотела сказать мне. Что-то важное. Но я не стала ее слушать, я опаздывала на самолет. Если бы тогда я знала, что моя поездка в Голландию закончится страшным ночным звонком Лаврухи, я бы никуда не полетела. Я вообще отказалась бы от самолетов навсегда, если бы это могло спасти Жеку…

На площадке раздался глухой шум.

Лавруха сидел у моей двери и плакал, уткнув голову в колени. Теперь его слезы вызвали во мне совершенно беспричинный гнев. И зависть. Тщательно скрываемую зависть — я не смогла, не сумела пережить смерть Жеки так безоглядно, так просто и так искренне, как Снегирь. Может быть, все дело в том, что я еще не верю в нее до конца? Лавруха был в морге, он видел тело Жеки. Ее смерть была для него бесповоротной. А у меня все еще оставалась крохотная надежда, что все это — дурной сон, что завтра наступит утро и я отделаюсь только холодным потом на висках…

Я втащила Снегиря в квартиру и уложила на диван. Он цеплялся за мои руки, он не хотел отпускать их.

— Жека, — безостановочно повторял он, — Жека, Жека… Если бы ты видела, Кэт… Она лежала на столе такая удивленная, как будто сама не верила в свою смерть… Ты понимаешь меня?

Оставив Лавруху причитать на диване, я вышла на кухню и накапала двадцать капель валерьянки в стакан. Пробить сейчас Лавруху, заставить его говорить связно — просто невозможно. Он будет только стенать и требовать водки. Почему мужчины всегда оказываются такими беспомощными перед лицом смерти? Только лишь потому, что примеряют ее на себя?.. Забыв, что валерьянка предназначена для Снегиря, я сама вылакала ее.

Спустя несколько минут сердце перестало отчаянно колотиться. Теперь, когда первый шок постепенно проходил, я заставила себя обратиться к реальности.

Если все это не кошмар, если все это действительно правда и я не сплю на узкой кушетке Херри-боя, нужно подумать о детях. Лавруха сплавил их к дремучему холостяку Ваньке Бергману потому, что поехал встречать меня. Но Ванькина убогая мастерская, набитая пакетиками от китайской лапши, совсем не место для пятилетних малышей. У Жеки никого не осталось, значит, жить они будут у меня. Пока, во всяком случае. Пока не решится вопрос с опекой или детским домом. Германские родственники канули в Лету, но можно попытаться разыскать их. Ах ты, боже мой… как это все… Лавруха не сказал мне ничего вразумительного, но существуют следователи, которые ведут дела об убийстве. Нужно связаться с ними и получить информацию из первых рук. Но главное — дети…

Я снова бухнула в стакан валерьянки и вернулась в комнату.

Лавруха спал на диване, свернувшись калачиком — так он поступал всегда, когда не хотел брать на себя ответственность: сбегал в сон, к бабам-натурщицам или в какую-нибудь Псковскую область на реставрацию храма. Я безжалостно растолкала его и сунула в пасть валерьянку.

— Выпей!

— Лучше водку.

— На сегодня хватит, — строго сказала я.

— Бездушный ты человек, Кэт… Даже оторопь берет.

— В каком… В каком она морге, Снегирь?

— У меня там записано. В куртке бумажка лежит… Если не хочешь, я сам могу сбегать… Выпьем, помянем подругу нашу Жеку Соколенко…

— Еще помянем. Кто ведет дело?

— А… зачем тебе?

— Ты совсем деградировал, Снегирь. Я же должна знать, что произошло.

— Они из тебя всю душу вытрясут, Кэт. Меня полдня допрашивали…

— Как они вообще тебя нашли?

— У Жеки в плаще внутренний карман… А там мои счета лежали — за телефон и за квартиру. Она как раз у меня деньги взяла… Только заплатить не успела.

Это была старая история: после того как в позапрошлом году снегиревский телефон отключили за хроническую неуплату, законопослушная Жека взяла на себя обязанности по погашению Лаврухиных счетов. Сам он этим принципиально не занимался, считая, что государство должно ему гораздо больше, чем он, художник Снегирь, государству. И ходить в сберкассы было для него сущей пыткой.

— Они меня полдня мурыжили: в каких отношениях находился с покойной, — Снегирь сглотнул. — Что делал в ночь убийства…

— И что ты делал в ночь убийства?

— И ты туда же… Ваньке крутой заказ привалил в Москве, так он по этому поводу так нахрюкался, что я всю ночь возле его койки дежурил. Еле выходил — он бы боты завернул точно. Ты же знаешь, что такое окосевший трезвенник…

— Ладно. Ты дрыхни. А я поеду за детьми. Нужно привезти их сюда. Когда мы должны забрать… Забрать ее?

— Завтра. Они сказали, что завтра. Ты ведь… — Снегирь умоляюще посмотрел на меня.

Ну конечно, все это должна сделать я. Сам он не в состоянии справиться с грузом тяжких проблем, навалившихся на нас со смертью Жеки. Никакого стержня.

— Хорошо, я займусь этим.

Я набрала номер Ваньки Бергмана. Он снял трубку сразу же, как будто сидел возле телефона.

— Это я, Иван.

— Уже приехала? Видишь как… Выслушивать все еще и от Ваньки у меня не было никакого желания.

— Я все знаю. Как дети? Ванька тяжело вздохнул.

— Раздавили три тюбика с белилами. А в общем, ничего. Я их покормил.

— Лапшой?

— Нет. Я им йогурт купил. Поели и спят… Ты забрать их хочешь?

— Ладно, пусть спят. И пусть у тебя поживут, хотя бы денек. Завтра я буду заниматься похоронами. А с утра заскочу, завезу продукты. Лавруха совершенно деморализован, так что на него никакой надежды. Сам должен понимать.

— Горе, а, Катерина, — со старушечьими интонациями в голосе протянул Ванька. — Пусть побудут, но только завтра. Послезавтра я в Москву уезжаю.

Положив трубку, я взглянула на Снегиря: он лежал, уткнувшись головой в подушку.

— Ты же не спишь, Снегирь…

— Нет, — тихо сказал он.

— И не такой пьяный, каким хочешь казаться.

— Нет… — он сел и обхватил голову руками. — Не такой. Как же так, Кэт?..

— Возьми себя в руки. Это произошло, и уже ничего не изменишь.

— Ты сука, — совершенно искренне сказал Снегирь. — Ничем тебя не прошибить… Кто же мог убить ее, Кэт? За что? За что, Кэт? Из-за проклятых денег, что ли?

— Каких денег?

— Один мой приятель ей отвез… Семьсот долларов. За батик… Сказал, что продали.

— Действительно продали? — я с сомнением посмотрела на Снегиря. Последнее время Жека увлеклась росписью по шелку. Ее батики я называла интеллектуальными — уж слишком тонкими, слишком чувственными они были. На такие глубокие и настоящие вещи покупателей всегда находится немного…

— Кой черт продали… Не продали, конечно. А у нее положение, сама понимаешь. Деньги просто так она взять отказывалась, ты же знаешь, как она к этим деньгам относилась… Вот я приятеля и послал сказать, что клиент платит сразу и еще сделает пару заказов. Знаешь, как она обрадовалась!

— Ты сказал об этом?