Куколка для монстра - Платова Виктория - Страница 52

Совершенно опустошенная, я легла на заднее сиденье и только теперь почувствовала настоящую тошноту. Виталик резво взял с места.

Несколько минут мы ехали молча.

– Как прошло? – наконец спросил Виталик.

– Лучше не бывает, – мне не хотелось разговаривать.

– Мужичок-то наш уже того… У святого Петра? Я вспомнила залитые кровью грудь и лицо Кожинова, квадратную челюсть, превратившуюся в крошево.

– Не знаю. Да.

– Ну, с боевым крещением, королева. Добро пожаловать в ряды ниндзя-черепашек.

– Оставь меня в покое.

– А говорила, не справишься. – Виталик никак не хотел заткнуться. – Видишь, глаза боятся, а руки делают. А актеришко? Тоже Богу душу отдал?

– Замолчи.

– Ладно, молчу.

Он действительно затих, и остаток пути мы ехали молча. Я даже не следила за дорогой, все будет так же: дурацкий особняк, решетки на окнах, кроссворды Виталика. А может быть, они потеряют ко мне всякий интерес? И остаток жизни я буду вынуждена гнить в этой образцово-показательной тюрьме с камином, лишь изредка выезжая на королевскую охоту?..

Первые приступы тошноты прошли, и неожиданно пришел покой. Именно это чувство должна испытывать Анна: сделала свое грязное дельце и красиво ушла. Красиво уйти – в этом есть смысл. Я старалась не думать о Марго и Олеге, я ни в чем не виновата, я искренне пыталась спасти его, я даже рискнула своей жизнью. Ничего не получилось. Не нужно тебе никого спасать, Анна. Ты не спасительница. Судьба очередной раз ткнула тебя в твое собственное корыто: к черту сантименты, будь собой. Ты неплохая машина для убийств, пора выходить на профессиональный уровень. Эта мысль убаюкала меня, и, незаметно для себя, я уснула.

…А проснулась от тяжелого удара по щеке, это не была театральная пощечина Олега, так бьют собаку за лужу на персидском ковре. Вскрикнув от боли, я открыла глаза: в машине сидел Лапицкий. Его лицо сияло, даже складки у рта разгладились, а жесткий подбородок стал мягче.

– Это тебе за самодеятельность, – сказал он суровым голосом, совершенно не соответствующим смягчившемуся подбородку. – Твое счастье, что все срослось как надо. Зачем ты убила телохранителя?

– Вы и это знаете?

– Хотела спасти этого сопляка, да? В кого тебе приказано было стрелять?

– Какая разница, если они оба мертвы. Все получилось именно так, как вы хотели. Теперь вам дадут звезду. На грудь и на погоны.

– Ты дура. Говори, хотела вытащить и помахать платком в аэропорту? Хотела спасти?

– Да, да, да…

– Ну что ж, ты дала ему шанс. Он им не воспользовался, это было его право.

– Я сделала это только потому, что вы обещали ему свободу. Вы, а не я. Обещания нужно выполнять, вас этому не учили в вашем гнусном ведомстве?

– Ты решила выступить в роли моего адвоката? Я в этом не нуждаюсь. А вообще, ты молодец. Девка что надо. Я в тебе не ошибся. И стреляешь идеально, когда хочешь. А здесь нужно вдохновение, наитие, по-другому не назовешь. Я знал, что ты такая. Тебя не взнуздать.

Странная характеристика. Я ожидала чего угодно, только не этого. И в то же время в глубине моей души рос протест против этого человека, который обращается с моей жизнью как хочет. Давно пора поставить его на место.

– Слушай, ты, дерьмо, – твердо сказала я, глядя перед собой. – Ты можешь использовать меня как хочешь, ты можешь держать меня за своими сраными решетками сколько угодно, но не смей называть меня девкой. Может быть, я и была девкой, но только не для тебя. Иначе ты плохо кончишь, обещаю тебе. Ты ведь знаешь мой послужной список.

– Точно такая, как я думал! – восхищенно сказал капитан, пропустив «дерьмо» мимо ушей.

Но его дешевое опереточное восхищение мало трогало меня.

– И еще одно. Не смей называть меня сукой. Потому что сука – это ты. Легавая сука. А я всегда буду свободной, куда бы ты меня ни засадил.

Эти слова всплыли на поверхность из самых глубин моего тела, и я имела на них право, потому что действительно была свободной: я была свободной от тщетных попыток вспомнить прошлое, которое больше не волновало меня. Я была свободна от поиска себя самой – я ухе нашла себя, когда почувствовала покой от пистолета в руке, от упоительной власти над человеком. Должно быть, Анна перешла на новую ступень: теперь ей недостаточно было сомнительной сиюминутной власти над плотью мужчин, ей была нужна абсолютная власть над плотью вечности. Эрик убит, Фигаро убит, единственные люди, к которым я относилась с симпатией, убиты. Слово «любовь» ни о чем мне не говорит, пустой звук, мятый фантик копеечной карамели. Гореть тебе в аду, Анна, но там ты найдешь приятное общество. Впрочем, отправляться в ад я не собиралась. Я собиралась с шиком пожить, Лапицкому нужна такая циничная стерва, как я, у меня всегда будет достаточно работы. Здесь наши интересы совпадают, я постараюсь не разочаровать ни его, ни себя… От этого внезапного осознания, обретения себя я даже не услышала, о чем мне говорит Лапицкий.

– Ты зарываешься, детка. Вспомни, кем ты была? Куском мяса на операционном столе: больничный халатик, краше в гроб кладут, протертая каша на завтрак, – «я могу на что-то надеяться, доктор?»… Вспомни, из какого дерьма я тебя вытащил! В лучшем случае просидела бы в психушке, где тебя бесплатно трахали бы санитары, где тебя закололи бы до полной невменяемости. А потом – потом ты тоже приползла ко мне, просить защиты. Я все для тебя сделал, вот только у тебя оказалась короткая память…

– Все сделал, конечно, посадил в клетку, держал черт знает где… Сегодня я сполна с тобой расплатилась.

– Ошибаешься, детка. Все только начинается… Впрочем, может, хочешь спрыгнуть на ходу? Самолет на Париж еще никто не отменял.

– Нет, – сказала я, вдруг почувствовав, чем соблазнил меня Лапицкий: он подарил мне возможность самой выбирать игры и игроков. И хотя в глубине души я знала, что игры эти – всего лишь банальные наперстки, где полно подставных персонажей и выигрыш всегда будет за мной, отказаться от этого я уже не могла. Я вспомнила. Я все вспомнила. Но не собственную жизнь, нет, ощущения, которые были определяющими в той, прошлой Анне. – Нет, я не хочу спрыгнуть на ходу. Я остаюсь. Я буду работать с тобой.

Даже капитан не ожидал такого. Он почесал переносицу и вопросительно посмотрел на меня:

– Да? Выражаешь свободную волю свободного человека?

– Именно.

– Но это довольно грязная работа, не отмыться, детка.

– Плевать.

– Сегодняшний день ты провалила.

– Больше провалов не будет. Обещаю легкие импровизации на пользу великой цели.

– Ах ты, мать твою… Попробуй после этого не назови тебя сукой! Прости, это последний раз.

– Хорошо. Я буду работать с тобой. Только выстраивать все буду сама. Не возражаешь, капитан? Или уже майор после сегодняшнего вечера?

– Начальство скупо на звания, как Ставка на медали в начале войны. Придется покорячиться.

– Мне нужно привести себя в порядок. Ты можешь создать мне условия? – деловитым тоном спросила я Лапицкого, который все еще не мог прийти в себя от неожиданных перемен во мне, хотя всеми силами и пытался это скрыть.

– Условия?

– Ну да. Чтобы не было решеток на окнах, чтобы не было этого дурака Виталика…

– За что, королева? – вяло оскорбился с водительского места Виталик, но теперь он волновал меня не больше, чем трупик раздавленной кошки на дороге.

– В какой порядок? Ты в отличной форме, девочка, – капитан смотрел на меня, как будто видел впервые.

– Я лучше знаю. Или не в интересах ваших грязных дел иметь объективно симпатичную телку?

– Хорошо, – Лапицкий сдался. – Что нужно?

– Хорошая косметика. Не дешевка фабрики «Московская заря», а настоящая французская. Самая дорогая. Впрочем, ее я выберу сама.

– С меня голову снимут. Никто таких финансов мне не даст… Мы же бюджетная организация.

– Интересно, – задумчиво произнесла я, – сколько бы заплатила какая-нибудь частная конкурирующая фирма за убийство такого человечка, каким был покойный Кожинов, ты как думаешь?