Bye-bye, baby!.. - Платова Виктория - Страница 63

а потом резать ему горло.

Подобное занятие станет смыслом жизни, раз ничего другого не остается, поздравлялки-поздравлюльки, старичок, вот ты его и обнаружил, смысл жизни.

Резкая боль и онемение в левой руке возникли внезапно, но Сардик решил не обращать на них внимания: должно быть, это сердце пытается протестовать таким незатейливым образом. Угроза удушья отступила и сменилась перебоями в работе сердечной мышцы, почему нет? Вот было бы здорово, если бы мышца не выдержала и разорвалась. Тогда исчезли бы все желания, и необходимость просыпаться каждое утро в одиночестве, и необходимость думать о том, что ни одна женщина никогда по-настоящему не полюбит Сардика. Да и плевать ему на всех женщин в мире, ему нужен ангел. Только он.

Все-таки эта боль – механического происхождения и к бедному, запутавшемуся в стропах любви сердцу Сардика касательства не имеет.

Сардик разжал руку: так и есть, инородное тело. Пластиковая визитка негодяя Альбрехта с остро заточенными краями. Напрягаясь и сжимая ладонь, Сардик даже не заметил, как края визитки впились ему в кожу, слегка надрезав ее. Две аккуратные, параллельные царапины, прямые, как стрелы, с выступившей в ложбинках кровью – покинувший поле боя немец все-таки умудрился достать его, сволочь поганая!..

Такой на совесть сработанный пластике наскока не сокрушишь: ножницы затупятся, строительный нож сломается, а скальпель просто поцарапает поверхность. Да и не будет Сардик сражаться с визиткой, много чести.

Выкинуть ее, вынести вон, чтобы одним своим видом она не оскверняла дом Сардика, и без того разрушенный!..

…Сардик и опомниться не успел, как очутился на улице, как выбросил в Карповку проклятую визитку. Она пошла ко дну не сразу (на что втайне рассчитывал Сардик), а еще какое-то время покачивалась на темной воде. Зато от машины Альбрехта не осталось и следа, она растаяла, затерялась в паутине улиц, а ты, старичок, что подумал? что они ждут тебя со включенным мотором и с предложением отправиться на шашлычки в Зеленогорск? на вечеринку в стрип-бар?..

Ничего такого Сардик не думал, шашлычки и Зеленогорск, а также все прочие вяленые лещи с пивом, Сестрорецки, Лисьи Носы и курортные поселки типа Токсова или Юкколы – не его случай. И стрип-бар – тоже не его. В какую сторону направились немец с ангелом? – да в какую угодно. А куда идти ему, Сардику?..

Нет, просто идти он не мог и потому побежал. Не разбирая дороги и следуя за гранитными берегами реки, прямыми углами домов и плавным течением тротуаров. Первой подспудной целью была улица Рентгена, на которой несколько часов назад они с ангелом оставили «Мазду». «Мазда» стояла на том же месте, и Бетти Буп все также висела над лобовым стеклом – вот только виду обеих был поблекшим. Скукоженным. Невыносимо печальным. Они были брошены ангелом – также, как и сам Сардик. Оставаться здесь, подле них, в надежде, что ангел вернется, – бессмысленно.

Ангел не вернется.

Сардик знает об этом – неизвестно откуда, но знает. Он снова переходит на бег, нисколько не заботясь о том, чтобы контролировать дыхание, чтобы хоть как-то сохранить его. Спустя довольно непродолжительное время ноги Сардика наливаются свинцом, во рту появляется сухость, а грудь начинает распирать раскаленный воздух. Сардик старается не замечать все эти неудобства, старается отрешиться от ставших совершенно бесполезными частей тела: есть ли смысл в ногах, если их не обвивают ноги ангела? есть ли смысл в наличии рта, если язык ангела никогда больше в него не проникнет? есть ли смысл в груди, если ангел никогда не положит на нее свою стриженую голову?..

Нет, нет, нет.

Страх, обуявший Сардика на Невском, теперь кажется смешным: он вполне мог бы обойтись без воздуха – раскаленного или не-раскаленного, любого. Он мог обойтись без ног, без пальцев, без грудной клетки. И без собственной физической оболочки тоже – это означало бы, что его душа наконец свободна. И готова следовать за ангелом, сопровождая его в печали и радости, в счастье и несчастье, если допустить, что с ангелами иногда случаются несчастья.

Пока ясно одно – несчастье случилось с ним, Сардиком.

Он влюблен, а ведь сердобольная Анька-Амаретто предупреждала его когда-то: настоящая любовь не приносит ничего, кроме несчастья, избави тебя Бог от любви. Беспечный Сардик пропустил предупреждение мимо ушей, вот и получил по полной программе, за что боролись, на то и напоролись, старичок!..

Вывеска «ЯРИЛО» (в конце Куйбышева, почти у самого Сампсониевского моста) тоже проходит по разряду несчастий.

Каким образом Сардик оказался возле нее – непонятно. Должно быть, бессознательно зафиксировал адрес, указанный на визитке немца. «ЯРИЛО» – не что иное, как галерея, и принадлежит она Альбрехту. Почему Альбрехт выбрал для своей галереи такое густопсовое, старославянское название – непонятно. Можно предположить, что таким нехитрым образом он заманивает сюда европейцев (до сих пор наивно верящих, что Россия – это медведи, матрешки, балалайки, снега по самые гланды, сортиры в чистом поле и лучины, заменяющие электричество).

На двери галереи висит табличка «ЗАКРЫТО», но некоторые работы, развешанные по стенам, хорошо просматриваются и с улицы. Медведи в стиле нео-примитив, натюрморты с балалайками и лучинами, коллективный портрет гильдии матрешек; покосившиеся, занесенные вполне реалистичным снегом сортиры, – ясно, что Альбрехт холит и лелеет европейские стереотипы и даже пальцем не пошевельнет, чтобы их разрушить.

Сволочь поганая.

На проезжей части перед галереей – восхитительно пусто, самодовольный «баклажан» здесь не появлялся. И ждать его тоже можно до посинения, в какую сторону направились немец с ангелом? Неизвестно.

И куда идти ему, Сардику?

Поколебавшись недолгое время, Сардик – теперь уже осознанно – выбирает самый неприятный, почти убийственный маршрут к бывшему Дому политкаторжан. Немец проговорился, что живет там, в апартаментах с видом на Неву, а Нева прекрасна, не правда ли, фройляйн?.. Так почему бы немцу не пригласить ангела в апартаменты, полюбоваться излучиной реки, и почему бы ангелу не согласиться?., тьфу ты, черт, тьфу-тьфу,

ангел совсем не такой. Совсем.

Да нет, старичок. Он такой же, как и все остальные.

…В самом конце маршрута (убийственного, неприятного), не потратив ни одной лишней секунды на поиски, Сардик таки обнаружил проклятый «баклажан». Он был идеально запаркован у ближнего к Неве подъезда, в десяти сантиметрах от газона с веселой майской травой. Ежу понятно: идеальная парковка – еще одно средство воздействия на ангела; стоило только Сардику представить, как они паркуются, выходят из машины, поднимаются в лифте на пахнущий дезинфекцией бундесовый этаж, отпирают ключом дверь в апартаменты, и… и…Дальше можно не продолжать, от одного этого, уже заявленного набора, у Сардика темнеет в глазах и ноет сердце.

Он никуда не уйдет отсюда. С места не сдвинется.

Будет стоять и ждать. Валяться на газоне и ждать. Прохаживаться рядом и ждать. Чего? Неизвестно. Он просто обязан еще раз увидеть ангела, заглянуть в его зеленые глаза.

Вот и все.

…У немца толстые ляжки, а Сардик – стройный, поджарый, с развитой, пусть и не слишком проявленной мускулатурой. У немца – тупая zugtiere-физиономия, а лицо Сардика – это лицо философа, никак не меньше. Волосы немца годятся разве что на паклю, не то что роскошная Сардикова шевелюра. Немец – гнусный торгаш, а Сардик творец. Художник от Бога. Человек с воображением. Милый, забавный, страшный симпатяга. Просто красавчик (какой-то там певец, всуе упомянутый ангелом, – отдыхает). Что еще говорил ангел?

Много чего.

Но это не помешало ему исчезнуть из мастерской вместе с немцем, бросив на прощание: я позвоню. Ха-ха, старая история! Те немногие женщины, которые иногда случались в жизни Сардика, тоже обещали позвонить. И никогда не перезванивали. Ангел пошел еще дальше: он сказал я позвоню и даже не спросил номер телефона!..