Шестая жена короля Генриха VIII - Мюльбах Ф. - Страница 70

– Но мне, ваше величество, пожалуй, подобает спросить, по какому праву леди Джейн Дуглас осмелилась появиться здесь в этом одеянии и до известной степени подменить меня, ее королеву? – строгим тоном спросила Екатерина. – Мне, конечно, позволительно спросить, какое лекарство исцелило мою фрейлину? Ведь она покинула по болезни придворный бал,– и вдруг мы видим, что ее болезнь прошла до такой степени быстро и успешно, что она пошла бродить по дворцу в ночную пору и вдобавок в туалете, как две капли воды похожем на мой. Ваше величество! Не является ли эта одежда умно рассчитанной хитростью, чтобы действительно произвести подмену? Вы молчите, мой властелин и король? Значит, правда, что здесь хотели устроить страшную интригу против меня, и если бы мой верный и честный друг Джон Гейвуд не подоспел мне на выручку и не привел меня сюда, то я несомненно была бы теперь осуждена и погибла бы по примеру графа Сэррея.

– Ах, Джон, так, значит, это ты внес немного света в эти потемки? – с веселым смехом воскликнул король, кладя руку на плечо Гейвуда. – Ну, в самом деле, чего не видели мудрецы и умные люди, то прозрел дурак!

– Ваше величество, – торжественно произнес Джон Гейвуд, – многие называют себя мудрецами, а на самом деле они – дураки. И многие надевают на себя маску глупости только из?за того, что лишь дураку позволяется быть мудрецом!

– Кэт, – произнес король, – ты права, сегодняшняя ночь была для тебя злополучной; но Бог и шут спасли нас обоих! Будем же благодарны им обоим! Однако тебе не мешает поступить, как ты хотела раньше, и не расспрашивать и не допытываться больше насчет загадок этой ночи. С твоей стороны было большою храбростью прийти сюда, и мы будем помнить об этом. Пойдем, моя маленькая королева, дай мне твою руку и отведи меня в мои комнаты! Уверяю тебя, дитя, что я рад возможности опереться на твою руку и видеть твое милое, свежее личико не побледневшим ни от страха, ни от угрызений совести. Пойдем, Кэт, ты одна должна сопровождать меня, и тебе одной хочу я довериться.

– Государь, вы слишком тяжеловесны для ее величества, – вмешался шут, подставляя свою шею под другую руку короля. – Позвольте мне разделить с нею королевское бремя!

– Но, прежде чем мы уйдем отсюда, – сказала Екатерина, – я должна обратиться к вам еще с одною просьбой, мой супруг! Исполните ли вы ее?

– Я исполню все, о чем бы ты ни попросила меня, предполагая конечно, что ты не потребуешь, чтобы я отправил тебя в Тауэр!

– Ваше величество, я желаю отрешить мою фрейлину леди Дуглас от ее должности, вот и все, – сказала королева, между тем как ее взоры с презрительным, но в то же время скорбным выражением блуждали по фигуре ее бывшей приятельницы, распростертой на полу.

– Она уже отрешена! – сказал король. – Завтра утром ты выберешь себе другую фрейлину. Пойдем, Кэт!…

И король, опираясь на руку супруги и Джона Гейвуда, медленными и тяжелыми шагами поплелся из комнаты.

Граф Дуглас проводил их взором мрачной ненависти; когда за ними затворилась дверь, он с угрозой поднял к небу руку и с его дрожащих губ посыпались бранные слова и проклятия.

– Я побежден, снова побежден! – пробормотал он, скрипя зубами. – Я унижен этой женщиной, которую ненавижу и хочу погубить во что бы то ни стало! Да, на этот раз она победила, но мы снова вступим в борьбу, и наше отравленное оружие все?таки поразит ее наконец!

Вдруг он почувствовал, как на его плечо легла рука, и взор горящих, мечущих искры глаз впился в его лицо.

– Отец, – произнесла леди Джейн, с угрозой поднимая к небу правую руку, – отец, клянусь Богом, бодрствующим над нами, что я донесу на вас самих королю как на государственного изменника, что я открою ему все ваши проклятые интриги, если вы не поможете мне освободить Генри Говарда!

Почти с горестным выражением посмотрел граф Дуглас в ее бледное, как мрамор, страдальчески подергивавшееся лицо, после чего сказал:

– Я помогу тебе! Я сделаю это, если ты, в свою очередь, согласна помогать мне и содействовать моим планам!

– О, спаси только Генри Говарда, и я кровью своего сердца подпишу, что предаюсь дьяволу! – воскликнула Джейн Дуглас с ужасной улыбкой. – Спаси Говарду жизнь или же, если это не в твоих силах, доставь мне по крайней мере счастье умереть вместе с ним.

VII

РАЗОЧАРОВАНИЕ

Парламент, который давно уже не осмеливался идти наперекор воле короля, вынес свой приговор: он обвинил графа Сэррея в государственной измене и, основываясь на единственном показании его матери и сестры, признал графа виновным в оскорблении величества и в государственной измене. Герцогиня Ричмонд в своих обвинениях против брата могла указать лишь кое?какие его слова досады на недостаток повышения по службе да кое?какие жалобы на множество казней, наводнявших человеческой кровью землю Англии; что касается его матери, герцогини Норфольк, то она была в состоянии подтвердить лишь то, что граф Сэррей, по примеру своего отца, носил герб английских королей. Однако, несмотря на слабость такого рода обвинений, парламент все же приговорил Генри Говарда, графа Сэррея, к смертной казни, и король подписал этот приговор.

Ранним утром на следующий день была назначена казнь, и во дворе Тауэра рабочие уже занимались возведением эшафота, на котором должна была пасть голова благородного графа.

Генри Говард сидел одиноко в своей темнице. Он мысленно покончил с жизнью и со всем земным. Он распорядился своими делами и составил духовное завещание; он написал матери и сестре, что прощает им их лжесвидетельство, и обратился к отцу с письмом, в котором в благодарных и трогательных словах увещевал его оставаться стойким и спокойным, просил не плакать о нем, потому что смерть была для него желанной, а могила – единственным убежищем, манившим его к себе. Жизнь не могла уже дать ему ничего более, а смерть соединяла несчастного осужденного с его возлюбленной. И он приветствовал смерть, как своего друга и избавителя, как священника, которому предстояло сочетать его узами брака с Джеральдиной.

Узник слышал бой больших башенных часов в тюрьме, возвещавших время гулкими ударами, и с радостным биением сердца приветствовал каждый протекший час.

Наступил вечер, и глубокий мрак опустился на землю. То была последняя ночь, остававшаяся еще в распоряжении Говарда, последняя ночь, разлучавшая его с Джеральдиной.

Сторож отворил дверь, чтобы принести графу фонарь и спросить, что он прикажет. До сих пор, по особому распоряжению короля, Говард был лишен света в своей темнице и провел шесть длинных вечеров и ночей заточения в потемках. Но накануне ему осветили тюрьму и готовы были разрешить все, чего он мог еще пожелать. Жизнь, которую ему предстояло покинуть через несколько часов, должна была еще раз одарить его всеми прелестями и всеми наслаждениями, которые он вздумал бы потребовать от нее.

Однако Говард потребовал для своей последней ночи, чтобы его только оставили одного и без огня.

Тюремщик загасил огонь и вышел, но не заложил дверей тяжелым железным засовом, не запер их на большой замок, а лишь притворил тихонько, не захлопнув на защелку.

Генри Говард не обратил на это внимания; он совсем не интересовался, заперта ли его дверь, потому что не жаждал более жизни и не рвался на свободу.

Он откинулся назад на своем стуле и предался грезам с открытыми глазами.

Все его помыслы, чувства и желания обращались к Джеральдине, вся его душа сосредоточилась на мысли о ней. Ему казалось, что он может заставить свой ум видеть ее, а своими чувствами ощущать ее присутствие. Да, она была тут, он ощущал и сознавал это. Он снова лежал у ее ног, прислонялся головой к ее коленям и прислушивался опять к обворожительным откровениям ее любви.

Совершенно отрешившись от настоящего и от своего бытия, граф Сэррей видел и чувствовал только ее. Таинство любви совершилось, и под покровом ночи Джеральдина снова спустилась к нему, и они были вместе.

Блаженная улыбка играла на губах графа, бормотавших восторженные слова привета. Опьяненный дивными галлюцинациями он увидал приближавшуюся к нему возлюбленную, простер руки, чтобы обнять ее, и не очнулся от своего экстаза, даже когда почувствовал вместо близости Джеральдины лишь холодную пустоту.