Архипелаг исчезающих островов - Платов Леонид Дмитриевич - Страница 50

Мой друг раскрыл планшет и ткнул карандашиком в карту. Сабиров и Тюлин закивали. Я сердито пожал плечами. Они все держались так, словно бы вопрос о том, кому идти, кому оставаться, был решен. Но разве он был уже решен?

К Земле Ветлугина могло отправиться не более трех человек — по числу упряжек. Одним был каюр, вторым — радист, третьим — научный работник. Ни Синицкий, ни Вяхирев, ни тем более Союшкин не претендовали на это место, понимая, что оно по праву принадлежит Андрею.

Со мной было иначе. Мне тоже страстно хотелось отправиться с санной группой. Однако начальник экспедиции в подобных случаях как будто должен оставаться на ледоколе. Это было вполне логично. И все же с этим трудно было примириться.

Старший радист Окладников давал на палубе последние наставления Таратуте. Тот слушал, переминаясь с ноги на ногу, и нетерпеливо поглядывал на меня: скоро ли дам команду к отправлению? Юношу лихорадило от волнения. Вот подвиг, о котором он так долго мечтал! Только бы не упустить, не проворонить счастливую возможность. Таратута, судя по лицу, очень боялся, что его не возьмут. Вдруг в последний миг Алексей Петрович раздумает и прикажет идти с группой не ему, а Окладникову. Но все шло пока хорошо. Окладников стоял рядом, без шапки, в одном свитере: стало быть, провожал. И все же…

Андрей сказал:

— Ну что ж, Алексей Петрович! Почеломкаемся — и в путь!

Он стоял у трапа в полном походном снаряжении: в унтах, с ФЭДом через плечо, похлопывая перчатками одна о другую — только это и выдавало его волнение. Снизу, со льда, раздавался голое Сабирова, который торопил с отправлением.

Вот никогда бы не подумал, что придется стоять так друг против друга, решая, кому идти к Земле Ветлугина, а кому оставаться на борту корабля, потому что в санной группе для нас двоих не будет места!

Я оглянулся на капитана: помоги же, поддержи! Что-то блеснуло в его взгляде.

— Изучали профессию радиста, Алексей Петрович? — сказал капитан и замолчал.

Ну конечно! Это был выход из положения!

На кораблях дальневосточной экспедиции я освоил вторую профессию — это носило особое, труднопроизносимое название: «взаимозаменяемость». Сейчас мог заменить Таратуту, тем более что работа на походной рации была несложной.

Андрей ободряюще улыбнулся в ответ на мой вопросительный взгляд.

Лишь бедняга Таратута не мог примириться со своей неожиданной «отставкой». Он сердито сдвинул на затылок шапку-ушанку:

— Начальнику экспедиции идти в разведку? — и оглянулся на старшего радиста Окладникова, ища поддержки.

— А это не разведка, — поправил Вяхирев. — Это решающий этап экспедиции.

Быстро переодевшись, я следом за Андреем спустился на лед, где Тынты в полной готовности ждал подле собак.

Провожающие приветственно замахали шапками. Таратута что-то кричал, усиленно жестикулируя, кажется, напоминал мне о хрупких деталях аппаратуры. Собаки рванулись вперед. Моя упряжка, натягивая постромки, взобралась на ледяной вал и спустилась с него. Впереди вздымались новые, еще более высокие валы.

Наш путь пролегал к координатам, указанным Петром Ариановичем. Мы то ныряли вниз, и тогда покинутый нами корабль исчезал за торосами, то взбирались на крутой гребень и снова видели свою «Пятилетку». С каждым нырком она делалась все меньше и меньше, наконец, исчезла из виду совсем.

Внезапно кончился бег по сильно пересеченной местности. Гряда торосов осталась за спиной. Кое-где еще выпирают бугры, ропаки, торчат одинокие торосы, как зубья поредевшего гребня, но уже сравнительно ровное пространство размахнулось перед нами. Тут бы, кажется, и припустить во весь дух! Ан не тут-то было.

Арктика — летом! Мало кто представляет себе, какова Арктика летом. В трех словах попытаюсь охарактеризовать ее: «Снег, лед, вода!» И главным образом, заметьте, вода! Однако лед и снег тоже странные, необычные и опасные.

Широкие ледяные поля весело отсвечивают, искрятся на солнце. Но это только верхняя, очень тоненькая и непрочная корочка. Под ней лежит крупнозернистый фирн[6], дальше — снег, пропитанный водой, еще ниже — слой воды, скопившейся от таяния, и, наконец, последний пласт-основа — морской лед.

С разгону собаки влетают на предательски мерцающий снег и тотчас же проваливаются по брюхо, взметнув фонтан разноцветных брызг. Сани накренились, выпрямились, погрузились в воду. Ого! Глубина около пятнадцати-двадцати сантиметров!

Но вот уже не предательская белизна впереди — ослепительно яркая лазурь! Это скопление воды, целое озеро. Приходится понукать собак, загонять их в воду, чтобы вброд преодолеть препятствие.

Тынты ведет караван. Опытный каюр подобрался, вытянул шею, неотрывно глядит вперед. То и дело круто поворачивает головную упряжку, меняет направление. Оттенки воды! Вот что волнует его сейчас. По ним Тынты безошибочно определяет глубину воды и прочность льда, который залегает под водой.

Иногда сани погружаются по самые вязки. Собаки не достают лапами льда и плывут перед санями с поклажей, высоко подняв голову с торчащими ушами, стремясь поскорей выбраться из этой адски холодной ванны.

А я покрываюсь холодным потом и с тревогой оглядываюсь на самое ценное, что есть у нас: на рацию, батарею, теодолит и хронометры. Не ровен час, еще зальет водой. Что будем тогда делать? Без рации мы не сможем поддерживать радиосвязь с кораблем, без теодолита и хронометров не сумеем определиться, потеряем свое место.

Правда, приняты меры предосторожности. Теодолит и хронометры упрятаны в герметически закрывающийся металлический ящик, а рация и батареи со всей тщательностью завернуты в резиновую оболочку шара-пилота.

Прямо дрожь охватывала, когда наши упряжки начинали двигаться по одному из тех узеньких ледяных перешейков-перемычек, которые разделяли сквозные промоины. Перемычка порой бывала так узка, так тонка, что вибрировала под ногами. Не путешествие по льдам, а сплошной цирковой номер, какой-то баланс на проволоке!

Только после того, как Тынты обследовал такой перешеек, мы пускали собак за каюром. При этом строжайше соблюдалась дистанция между упряжками, чтобы равномерно распределить нагрузку на лед, а под рукой были мотки крепкой бечевы — на случай аварии.

Все это почти целиком поглощало наше внимание. Некогда было по-настоящему осмотреться по сторонам. Лишь краем глаза замечал я, какая величественная бело-голубая пустыня расстилается вокруг. Она несколько напоминала весеннюю тундру с ее бесчисленными озерцами-лайбами. Только здесь, увы, нигде не проглядывали черные или бурые проплешины — влажная распаренная земля или прошлогодний мох. Куда ни глянь, только снег, лед, вода! Снег, лед, вода…

Сходство с тундрой дополняла и многочисленная щебечущая, чирикающая, повизгивающая живность. Полным-полно у промоин и полыней моевок, люриков, чистиков. На приличном расстоянии от нас пробегают грязно-белые, с торчащей клоками шерстью, отощавшие за зиму песцы.

Медведей пока не видно. Вероятно, мы двигаемся в стороне от привычных медвежьих троп. Впрочем, я не разрешил бы охоту. На обратном пути — может быть. Сейчас нельзя задерживаться. Надо спешить, спешить!

И без того через каждый час приходится делать вынужденные остановки, правда, очень короткие. Мы должны проверять свой курс и наносить его на карту. Небо, по счастью, ясное, солнце все время к нашим услугам. Это единственный ориентир во льдах. И вдобавок очень капризный. Стоит надвинуться туману или тучам — и ориентира уже нет.

— Стоп! Станция! — командую я.

Упряжки останавливаются, собаки тотчас же в изнеможении ложатся прямо в воду. Мы с Андреем бережно извлекаем из ящика теодолит, хронометры и производим обсервацию. Тем временем Тынты пускает в ход бур.

Пока определяемся, лунка во льду уже пробурена и можно приступать к следующей операции. Мы продолжаем тщательно обстукивать дно моря своей «волшебной палочкой».