Лицей послушных жен (сборник) - Роздобудько Ирэн Виталиевна - Страница 61

Вид сверху был еще чудеснее!

Перед глазами расстелились зеленые луга с серебристой лентой реки, в которой поблескивали первые звездочки, а внизу, прямо под нашими ногами, играла музыка и так же сверкал позолотой огонь тысячи электрических свечей.

Мы стерли пыль и грязь с иллюминатора и обсели его, как мухи банку с вареньем.

В зале было семь лицеисток, семь красиво одетых девушек. Это были те, кого не выбрали на прошлых балах.

Конечно, немного неловко и не очень-то хорошо оставаться в лицее до самого последнего бала. Я бы себе такого не пожелала! Но в жизни бывает всякое…

Даже сверху, сквозь толщу стекла, мы ощущали их волнение.

Оно отражалось в нервном взмахе веера, в притопывании ножкой или просто в напряженном выражении лица.

Девушки внимательно слушали музыку оркестра и ждали появления кандидатов. Их машины постепенно (мы это хорошо видели сверху) съезжались к воротам лицея, а после проверки документов ехали дальше, останавливаясь возле Бального зала.

Мы жадно наблюдали за оркестром.

Девушек мы знали хорошо, а вот оркестр – всегда лакомый кусочек для нашего воображения, ведь он состоял исключительно из стритов.

На каждом балу они были новыми: нанимать одних и тех же запрещалось правилами безопасности.

Каждый оркестрант проходил строгую проверку, с каждым отдельно разговаривала госпожа Директриса и брала «подписку чести». То есть каждый давал присягу о неразглашении того, что здесь происходит, чтобы никто из внешнего мира не завидовал нашей одежде, еде или интерьерам. Также стриты давали клятву, что, если узнают здесь кого-то из влиятельных людей страны или мира, не будут говорить об этом на каждом шагу.

Одним словом, мы, как и наши соученицы, которые взволнованной стайкой толпились внизу, слушали музыку и пожирали глазами оркестрантов. В конце концов, стриты тоже люди. Хоть и примитивного, низшего склада.

Там были: две виолончели, две скрипки и… саксофон.

Как раз в этот момент соло исполнял саксофон…

Дорогой дневник…

Дорогой, милый дневник, мой друг и дотошный аналитик!

Прости, что эти страницы я, наверное, вырву из тебя. Но должна написать кое-что не очень обычное.

Наверное, именно то, из-за чего нас и заставляют все записывать, чтобы – не приведи Господи! – не впасть в ересь. Чтобы уметь анализировать свои достоинства и недостатки.

Поэтому хоть и не хочу, но должна записать следующее.

Саксофон играл красиво.

Боже, какое скучное предложение получилось…

Саксофон играл так, что у меня заболел желудок.

То есть не заболел, а что-то остро шевельнулось в солнечном сплетении, и от этого движения по мне, как по озерной глади, разошлись теплые круги невыразимой приглушенной боли.

Я приросла взглядом и слухом к стеклу, как рыба в аквариуме. Золотой саксофон раздвоился в моих глазах, а потом – удесятерился. Я плыла в его расплавленном золоте и захлебывалась тяжелыми, густыми, медовыми звуками. Даже стало неловко перед остальными.

– Красиво играет… – неторопливо заметила я.

Сказала это только ради того, чтобы приглушить то самое внутреннее движение.

Это одна из наших практик: то, что хочешь нивелировать, произноси вслух.

Желательно – несколько раз. Тогда оно теряет всю ценность.

– Красиво играет.

– Красиво играет…

Эхом донеслось в ответ. И поняла, что девушки чувствуют то же, что и я.

– Кажется, в прошлый раз этого инструмента не было, – равнодушно заметила Рив.

– Тогда был академический оркестр, – добавила Мия.

– Саксофон выбивается из общей партитуры, – пожала плечами Ита, словно разбиралась в музыке.

– Да, – презрительно сказала Озу. – Это уличная музыка…

И мы все сразу замолчали.

В зал начали заходить гости.

Трое были молоды, но не очень красивы. У одного из них живот так и выпирал из-под фрака. Двое мужчин постарше имели наглый вид, но были ничего себе. Шестой въехал в зал на… инвалидной коляске. У меня прямо сердце упало: неужели может быть и такое? Хотя мы прекрасно знали, что не зря нас настраивали на разные вещи. В том числе на то, что счастье не во внешнем виде или каких-то прелестях человека, а в его статусе и возможностях.

Мы привыкли, что мужчины съезжались сюда не только из нашей страны, но и из-за ее пределов. Были среди них и негры, и арабы. Однажды приехал племянник какого-то султана. Тогда он выбрал сразу двух курсанток. Чем дело закончилось, нам не сказали, но на следующий день из лицея исчезли обе.

Все гости имели весьма респектабельный вид. Как положено, все они в сопровождении госпожи Директрисы и других учительниц направились к бару, чтобы охладиться с дороги напитками.

Мои же глаза были прикованы к саксофону, который все еще выворачивал меня наружу своим темным, непонятным и несколько тревожным голосом. Он словно что-то говорил мне, но его слова были зашифрованы в звуки.

Я заметила, что из-под белого манжета саксофониста виднеется бинт, которым перевязано запястье! Остальной его образ поглотил золотистый туман, идущий от саксофона.

У меня начали стучать зубы, я даже схватилась за лицо, чтобы другие не заметили моего состояния. «Видимо, стриты тоже обладают какими-то способностями», – подумала я.

Начались танцы.

Ни одна лицеистка не осталась стоять у стены. Мы вздохнули с облегчением. Немного жаль было пампушку Сол, которая, наклонившись, любезно разговаривала с мужчиной в коляске…

«При таком муже можно самым лучшим образом выполнить все пункты Устава и заслужить Царство Небесное», – подумала я.

Бал продолжался.

Пары кружились по залу. Серебристые и рыжие головки курсанток и аккуратные макушки мужчин вертелись под нашими глазами (ой, чуть не написала «ногами», но, собственно, так оно и было), как цветы и листья в осеннем озере.

Не сговариваясь, мы посмотрели на часы – надо было спускаться вниз. И расходиться так же, как и пришли, – по одной.

– Пора, – сказала Рив.

Мы по очереди спустились с лестницы и разбрелись в разные стороны, чтобы вернуться в дортуар поодиночке.

Я осталась одна в вечернем саду.

Ноги понесли меня в ту сторону, где был вход в Бальный зал.

Музыка больше не звучала.

Наверное, настало время общения и показа курсантками своих способностей – пения, декламации, демонстрации своих картин, вышивок и так далее.

Я спряталась за деревом вблизи беседки и выжидала, когда пройдет минут пять-десять после того, как мы разошлись: у нас была договоренность, кто возвращается в дортуар первой, а кто последней. Мне нужно было выдержать временную дистанцию.

К беседке начали выходить оркестранты. Там для них всегда выставляли подносы с бутербродами и напитками.

Не скажу, что я не испугалась, когда они пошли в мою сторону. Но я знала: дальше беседки не зайдут!

Так и произошло. Музыканты шумной стайкой окружили стол с угощением. Я не удивилась, когда они начали есть прямо руками, не протерев их влажными салфетками, лежавшими также на столе.

Я закрыла уши руками. Нам категорически запрещалось слушать то, что говорят стриты. Видишь стрита – закрой уши!

И вот тут-то случился настоящий кошмар: один из них пошел прямо к тому дереву, за которым стояла я.

Остановился, вдыхая аромат вечернего сада, и достал сигарету. Курение на территории ЛПЖ было категорически запрещено!

От возмущения я даже высунулась из-за дерева, и первое, что заметила в свете спички, – забинтованное запястье! Саксофон!

Но чего стоит мое удивление и возмущение в сравнении со следующей ситуацией: он заметил меня! Даже бросил растерянное:

– Здравствуйте…

Видимо, не ожидал увидеть в тени живого человека.

Я должна была закричать, подать знак охране, вызвать госпожу Директрису.

Но я этого не сделала!

Меня зацепило. Я стояла и смотрела на него, как на хищного зверя, неожиданно вышедшего навстречу.