Лицей послушных жен (сборник) - Роздобудько Ирэн Виталиевна - Страница 46

Она улыбнулась.

– Но и сегодняшнее, если вы в координатах своего движения оказались на нуле, может не радовать – до того момента, пока вы не сделаете шаг назад. Ну вот, примерно такой теорией я пользовалась, когда лечила своих подопечных. А каким образом они делали этот шаг – все равно. Вам повезло сделать его в прямом смысле. Но это уже детали. Главное – результат: выздоровление и осознание дальнейшего движения. Кстати, эта теория касается не только человека, – возможно, целого человечества.

– То есть? – не поняла я.

– Прошедшие времена всегда хуже грядущих, как бы обыватели не воспевали утраченное! Знаете, я часто задаю себе вопрос: а хотела бы я оказаться в том времени, когда за моими родителями приехал «черный воронок» – так назывались машины, в которых возили политических заключенных? Ответ однозначный. А в Средневековье, когда любого могли сжечь на костре или просто проткнуть копьем? Или…

Ее глаза опять засветились лукавой улыбкой:

– Или представить, что не было канализации, теплой воды в кране и даже светские дамы, которых так красиво показывают в кинофильмах, пахли как мусорные баки и носили под париками трубочки для сбора блох!

Мы одновременно рассмеялись, и это сняло некоторое напряжение, возникшее в начале разговора.

– Жалеть можно только о молодости, которая так быстро проходит, – продолжала старушка. – Я думаю, что счастлива именно сейчас, в этом времени – тоже несовершенном, которое кому-то также будет казаться ужасным. И именно потому, что впереди у них будут другие, более оптимистичные перспективы.

Она тяжело выдохнула, как будто сбросила камень, который катила наверх.

Мы немного посидели молча.

Даже голуби притихли у ног, вытягивая свои серо-фиолетовые шейки.

Я должна была идти.

Еще раз поблагодарила ее, на сей раз вполне искренне, и уверила, что обязательно буду приходить к ней в сквер.

Она вздохнула и, как ребенок, взяла с меня честное слово. Я поклялась, подкрепив слова определенным жестом: даю голову на отсечение!

Мы опять рассмеялись. Я начала подниматься, но, почувствовав к старушке доверие, решилась еще на один вопрос, который невероятно волновал меня. Пришлось добавить к своей истории еще одну – об Иване.

– Вы говорили об оптимистичных перспективах, – закончила свой рассказ я. – Но мы разошлись во времени. Сейчас мы просто – посторонние люди. Я не знаю, что делать в таком случае…

Она посмотрела на меня тем самым невозмутимым взглядом, который так удивил меня вначале, и пожала плечами:

– Бывает, люди никогда не находят друг друга только потому, что кто-то из них вышел из дома на десять минут раньше… А вам так безумно повезло: найти друг друга, преодолевая время! О чем тут думать? Извините – не понимаю…

Я посмотрела в ее глаза. Заглянула так глубоко, что мне показалось: вижу в них множество других – глаза Моей Девочки, Богдана Игоревича, Ивана, всех, с кем мне было хорошо в последнее время…

…Опомнилась только тогда, когда увидела, как маленькая черная фигурка Аделины Пауловны, пенсионерки союзного значения, врача четвертого управления, уменьшается и тает в знойном мареве на другом конце университетской аллеи…

…Домой вернулась поздно, перед этим хорошенько пошатавшись по городу.

Сначала пошла в тот самый гастроном на углу двух улиц, где «позавчера» стояла в очереди за кофе вместе со своими «юными друзьями».

Теперь здесь была уютная кондитерская без всяких очередей и пьяниц, с итальянской кофеваркой, мебелью в стиле хай-тек и вежливыми юными официантками.

Но мне хотелось выпить, и я пошла вниз по улице к знакомому бару, где на глазах у удивленного бармена («В такую жару пьют только самоубийцы», – видимо, подумал он) выпила сто пятьдесят грамм коньяка и просидела около двух часов.

И наконец на меня снизошел покой, как большая цветная волна, в которой я поплыла, медленно переворачиваясь с головы на ноги и обратно, уставившись в большой плазменный экран, висевший на стене, – в нем все двигалось и мелькало, издавало звуки и тексты.

Мне снова не было куда идти и куда спешить.

Как ЗДЕСЬ, так и ТАМ. Хотя один адрес я помнила четко. Но старалась о нем не думать. Кому я нужна? Не знаю. Ни в чем не уверена. Вишу в воздухе – как здесь, так и там.

И в глазах рябит.

Поднялась, поблагодарила, вышла на солнце.

После кондиционера по телу побежали мурашки – такое впечатление, что я разбиваюсь в воздухе на мириады холодных капель. Домой шла пешком, и это тоже продлило дорогу на полтора часа.

Пока шла, вспомнила, что нахожусь в своем обычном, но давно забытом состоянии: иду по улице и смотрю, как под ногами, словно кинопленка, плывет лента серого асфальта. Идти бы так всегда, не останавливаясь…

…Не очень приятно заходить в квартиру после сцен, к которым, как оказалось, я не была готова. Все годы, проведенные здесь, казались потерянными.

Это стало особенно понятно, когда увидела, как Мирось роется в моих вещах, разбросанных по всей комнате.

Наверное, искал «следы преступления», которые дали бы ему ответ на вопрос: «Кто он?»

Если бы вопрос стоял иначе: «Почему?», я, возможно, согласилась бы ответить на него. Но сейчас мне просто было обидно, что все оказалось таким фарсовым, ненастоящим. Все объяснения, которые я заготовила, все слова и доводы оказались лишними.

Я решила молчать.

Прошла мимо разбросанных вещей и легла на кровать прямо в одежде. Хотелось одного – уснуть.

– Нагулялась? – зловеще прошептал Мирось. – Ты пьяная! Классика жанра, кто бы сомневался!

Да, у него никогда ни в чем не было сомнений.

Я неопределенно покрутила в воздухе рукой: мол, да, именно так, «классика жанра», и натянула на голову подушку. Почему-то я представила, что сейчас он сядет на нее сверху – и все будет кончено…

Он еще около часа демонстративно разбрасывал и рвал в клочья мои вещи, потом выключил свет и вышел, громко хлопнув дверью. А я освободилась из-под подушки и начала разглядывать потолок без единой мысли в голове.

Я не люблю спать!

Мне кажется, что это сплошная трата времени…

12—13 июня

…Она не любит спать.

Ей кажется, что это сплошная трата времени.

К тому же она боится спать, ведь в это время становится неподвижной, как кукла или мумия. А что происходит с человеком, когда наступает эта неподвижность? В какие миры он попадает? Ведь – попадает!

Ей снятся сны. По большей части они тревожные и непонятные.

Ярик говорит, что он любит смотреть сны – они у него всегда про войнушку, где он обязательно кого-нибудь побеждает. Или – управляет самолетом. Или попадает в сказочные страны и там тоже борется с врагами и тоже побеждает их. У него – сплошные победы. Рассказывает он о них всегда интересно. Она тоже хотела бы видеть такие сны! Но у нее таких нет. В своих снах она все время то плывет по морю – большому и бескрайнему пространству, то падает с неба и долго стремительно летит вниз – и содрогается, хватаясь руками за край кровати. Просыпается. Видит в окне луну и уже не может заснуть.

Начинает думать.

Мама говорит, что она спит, как щенок, – все время дергается.

Нет, она не любит спать. И поэтому вечером усердно оттягивает время, когда надо расстилать кровать.

Сначала аккуратно расправляет простынь, чтобы на ней не было ни одной складки, долго разглаживает руками подушку, укладывает на нее медвежонка, зайца, ежика. Старательно и ровно укрывает их бабушкиным платком.

Она не очень любит игрушки, но это укладывание – ритуал, который занимает полчаса.

Так же медленно она раздевается. Может просидеть со спущенными колготками целый час – думает. Мама сердится, время от времени заглядывая в комнату: «Ну, ты скоро ляжешь? Или будешь так сидеть до утра?!»

Она бы и просидела, лишь бы только не ложиться. Ее мама – самая известная актриса в самом лучшем театре! Она очень красивая. Такая красивая, что даже смотреть больно. Ей никогда не стать такой красивой, как она! Друзья даже дали ей прозвище – Весна. Она действительно похожа на все цветы сразу.