Лицей послушных жен (сборник) - Роздобудько Ирэн Виталиевна - Страница 32

Чего она хотела?

…Иметь большой дом, в котором много комнат. Чтобы в одной были разбросаны краски – миллионы разных тюбиков! И чтобы в ней стояли мольберты с недорисованными картинами, ведь законченная картина означает маленькую смерть.

В другой – все для шитья: клубки ниток и подушечки-ежики, утыканные серебряными иголками.

В третьей она вырезала бы из дерева своих маленьких божков, которых видела в лесу в детстве, в четвертой на дубовом столе стоял бы большой «Ундервуд», на котором бы она отстукивала бесконечный роман, каждая часть которого начиналась бы словами: «Бог есть любовь…»

В пятой – все стены были бы заставлены книжными полками без дверей, чтобы она могла вытирать с книг пыль как можно чаще, перебирая их. Древние и новые, они бы разговаривали с ней на многих языках – и с каждой она бы проживала новую жизнь.

В шестой она поставила бы огромную кровать – такую широкую, что на ней вдоль и поперек могли бы улечься человек десять. Ведь она любила спать, раскинувшись, как давным-давно, когда, набегавшись во дворе, засыпала прямо на траве в палисаднике. И сквозь сон ощущала, как в ней прорастает трава.

Она думала: почему мир наполнен всем, чем угодно: враждой, завистью, пьянством, драками, бытом, сплетнями, ожиданием судного дня – всем, кроме любви, которая могла бы сразу поглотить, раздробить весь этот хлам на кучу мелких осколков?

Да, это было: она лежала на упругой траве, погружалась в нее, укоренялась пальцами в ее густом сплетении, и ей казалось, что ток, идущий от земли и травы, проникает внутрь и каждая клетка тела вибрирует в ритме своих дрожащих глубинных движений.

Это было то самое ощущение, которое Ника пережила сегодня ночью! Так вот откуда оно начинается – с бессознательного детства. Когда ты еще не можешь дать названия своему дару.

Вот почему она всегда думала, что делает что-то не то и не так, как все, – и поэтому должна стыдиться и сдерживать себя. Ведь мало кто из жителей двора или даже всего города мог потерять сознание от любви. Не конкретно к кому-то, а вот так, впуская в себя землю, траву, воздух и сливаясь со всем этим, как земля, трава, воздух. Это ощущение было настолько сильным и прекрасным, что она хотела раздать его остальным!

Всем. Самым низменным – чтобы они поднялись, самым жестоким – чтобы они стали воском, отвратительным – чтобы они засветились изнутри, усталым – чтобы они отдохнули, больным – чтобы они выздоровели. Ее, словно спица, насквозь пронизывала непостижимая любовь ко всему, на что падал взгляд.

Она могла часами стоять, уставившись в какое-нибудь цветное пятно на стене, попавшее под луч солнца, или, задрав голову, застыть под деревом и рассматривать кору, путешествовать по всем ее извилинам и бороздам, представляя, что это дороги в другие миры.

Вода и огонь говорили с ней, осколок от разбитой бутылки светился, как бриллиант, а узоры на старом ковре, висевшем над кроватью, моделировали сказочное будущее. Но так было только в детстве. И все это называлось – любовь…

…Все, о чем я говорила ему этой ночью, падало на такую благодатную почву, что можно было говорить и на языке ацтеков – он все равно понял бы.

Суть и смысл того, что называется любовью, отчетливо предстали передо мной, словно записанные в какую-то высшую книгу, с такой ясностью и простотой, что я задыхалась от глубинного познания и от этой четкой и понятной простоты.

Любовь не знает сомнений, колебаний, полутонов, расчетов. А присутствие хотя бы одного из этих факторов ставит ее под сомнение. Единственное, что идет с ней в паре, – страх смерти…

Мне еще нужно было познать суть смерти и славы. Неважно, кто или что даст мне эти знания, я чувствовала, что, открыв любовь, пойду дальше. Тем более что именно любовь была ключиком ко всему остальному. Познав суть любви, познаешь, что такое Бог. Познав суть любви, познаешь музыку и слово, понимаешь искусство, без которого человек превращается в маленькую спичку, горящую всего одно мгновение. И исчезает безымянным.

Неужели я знала это раньше?

Неужели та девочка знает это – сейчас? Ведь откуда, из каких глубин я вырыла все эти мысли? Любовь оказалась лишь катализатором того, что я знала подсознательно и о чем сознательно забыла.

Суть смерти и славы… Смерти, как родной сестры любви, ведь страх утраты наступает только тогда, когда есть, что терять.

Славы, как желания жить вечно, или лучше сказать – оставить хоть малейший штрих на земле. И ни в коем случае не надо путать это с тщеславием.

«Стоп, стоп, стоп, – мысленно обращалась я к тем неведомым силам, что завладели мной, – дайте еще немного времени в этой лазейке – и я постигну все, что не успела за годы своей взрослости. О чем забыла в суете и погоне за временным…»

В который раз я чувствовала, что голова моя раскалывается. Тяжело было от того, что оставила Ивана. Но вернуться я не могла. Тогда все пойдет не так!

Например, девочка в тот злополучный день сядет в машину – и погибнет вместе со своим другом и его семьей. Ведь эта жизнь, проходящая ЗДЕСЬ, была ее жизнью. Ее, а не моей. И я не могла забрать ее себе! Интуитивно я понимала, что находиться в одном месте сразу в двух ипостасях невозможно – кто-то один должен исчезнуть. Мне просто ненадолго выпал счастливый билет, который я должна использовать с максимальной пользой и – как можно скорее.

Остальное – потом.

Думая об этом, я успокоилась.

…Университетский сквер уже был переполнен стайками студентов. Одни ждали начала экзамена, другие выходили на скамейки покурить и рассмотреть свои оценки в зачетной книжке.

Неподалеку какая-то девушка горько плакала в окружении подруг, рядом трое парней распивали пиво «Жигулевское», прячась за откинутыми крышками пластиковых портфелей-дипломатов.

«Вот было бы комично, если бы среди них оказался Мирослав», – подумала я.

Юный, девятнадцатилетний, может быть, даже прыщавый Мирослав, которому я запросто могу сделать замечание строгим голосом взрослой тети: «Юноша, распивать алкогольные напитки в общественных местах запрещено!»

А, собственно, почему комично?!

Вполне реально!

Я все время забывала о курьезности своего положения. О том, что могу делать все, что угодно, прибегать к любым мистификациям. Эмоциональные качели бросали меня из стороны в сторону. Я чуть не захлопала в ладоши: точно! Пока есть время, пущусь еще в одно приключение. В конце концов, нельзя терять такую возможность!

Итак, сначала вспомним, на каком курсе может учиться мой будущий муж. Он говорил, что в этом году заканчивал второй. Точно: второй курс философского факультета. Они же с Томочкой те еще философы! Даже сейчас не могут обойтись без пространных дебатов.

Я встала со скамейки: хватит сидеть! У меня есть еще одна удивительная возможность использовать свое «интересное» положение в этом времени!

Я решила зайти в университет, посмотреть расписание экзаменов второго курса и наведаться к дверям экзаменационной аудитории.

Я шла сквозь шумные группы студентов, толкающихся у расписаний, замечая на себе заинтересованные взгляды – все-таки выглядела я довольно странно. Для преподавателя – слишком вызывающе, для студентки, пришедшей на экзамен, – нетипично. Мой открытый шифоновый топ откровенно смущал юношей – это было очевидно. Девушки тоже прожигали взглядами мой прикид и хаер.

Второй курс сдавал экзамен по политэкономии на третьем этаже, в аудитории номер 304. Если учесть, что Мирослав – человек осторожный, не думаю, что он пошел сдаваться в первых рядах.

Я поднималась по знакомой лестнице, безошибочно сворачивала в проулки длинных коридоров, пока не оказалась перед аудиторией с нужным номером.

Стала у окна и уже пожалела, что на мне нет привычных темных очков – через них я всегда метко стреляла глазами, подмечая то, что неудобно рассматривать в упор.

Хорошо, что на подоконнике лежала какая-то старая газета. Я сделала вид, что мне крайне необходимо прочитать статью. Поверх газеты я с любопытством разглядывала шумную возбужденную толпу, принимая чуть ли не каждого парня за Мирослава.