Здесь мертвецы под сводом спят - Брэдли Алан - Страница 31

– Не могу. Не знаю.

– А что ты знаешь?

Доггер изобразил тень улыбки, и я поняла, что ему нравится эта игра так же, как и мне.

– Я знаю, что каждый из них уехал на своей машине этим утром примерно в двенадцать минут шестого.

– Что-нибудь еще?

– И что старшая мисс де Люс – ваша тетя Фелисити – сопровождала их.

– Что?

Неслыханно, чтобы тетушка Фелисити, которая больше всего на свете любила забаррикадироваться в своей спальне, вооружившись тостером, чаем и последним триллером, носилась по окрестностям еще затемно.

Просто неслыханно.

– Куда они направились?

– Судя по всему, в Рукс-Энд, – ответил Доггер. – Предположение, подкрепленное, по крайней мере частично, вашей собственной воздушной разведкой.

Его безмятежное, совершенно невозмутимое лицо подсказывало мне, что это не все.

– И? – требовательно спросила я. – Что еще?

– Их сопровождал полковник де Люс.

Мой мир пошатнулся, будто я все еще находилась в воздухе во время крутого поворота «Голубого призрака».

Неслыханно, чтобы тетушка Фелисити отправилась за пределы Букшоу, но факт, что отец…

Нет! Я просто отказываюсь в это поверить!

– Ты уверен? – переспросила я.

Может быть, Доггер просто шутит, хотя это маловероятно.

– Вполне, – ответил он.

– Он сказал, куда отправляется?

– Нет. А я не спрашивал.

Было ли послание в словах Доггера? Он предупреждает меня не лезть не в свое дело?

Верность Доггера, и мне иногда приходится напоминать себе об этом, в первую очередь принадлежит отцу, и я никогда, ни за что не должна пользоваться этой преданностью.

– Благодарю, Доггер, – сказала я. – Ты очень полезен.

– Не за что, мисс Флавия, – ответил он с этим своим выражением лица. – Я всегда рад услужить.

Оставшись в одиночестве в своей лаборатории, я отчаянно попыталась занять свой разум на время, оставшееся до похорон, и вспомнила об эксперименте, который я обдумывала в тот момент, когда пришла новость об обнаружении тела Харриет в Гималаях.

Факт природы – то, что при наличии достаточного количества яд можно выделить даже из самых безвредных органических соединений. Тапиока и ревень, например, таят в себе изысканную смерть, если использовать для готовки неправильные части растений, и даже старая добрая подружка вода, Н2О, может отравить, если выпить ее слишком много за слишком короткий промежуток времени.

Я сделала пару заметок, но мое сердце к ним не лежало. Я отложила карандаш.

Хотя я презираю саму мысль об этом, но, видимо, настало время переодеться для похорон. Миссис Мюллет достала и вычистила пропахшую нафталином школьную форму, которую Харриет приходилось носить в женской академии «Бодикот» в Торонто, в Канаде: черно-белое уродство, которое нужно носить вместе с черными колготками и белой блузкой. Облачившись в этот наряд, я стала похожа на нелепых, но забавных созданий из мультфильмов Рональда Сирля о школе Сан-Триниан. Как отец и Доггер, мистер Сирль был японским военнопленным в Сингапуре, и в Букшоу некоторые восхищаются его работами.

Я умыла лицо, почистила зубы, привела в порядок огрызки ногтей, глубоко вздохнула и приступила к задаче, которую искренне ненавижу: плетению косичек.

Я попробовала все, что только приходило мне в голову, чтобы сделать это интересным занятием. Даже притворялась, что я пират, привязанный к грот-мачте во время жуткого урагана и переплетающий концы единственной веревки, которая может спасти последнюю живую душу.

Справа налево… над… под… Слева направо…

«Ха-ха-ха, ребята. Проще пареной репы. Налейте-ка рому!»

Но напрасно. Превращать копну мышиных волос в романтическую оснастку – это уж чересчур.

Самое ужасное в косичках – необходимость плести их спереди назад. Это все равно что играть в «Во мраке за зеркалом» в гильдии девочек-скаутов, когда ты должен написать свое полное имя карандашом на клочке бумаги, глядя при этом в зеркало.

Это игра, во время которой мне всегда хотелось, чтобы у меня было простое имя вроде Ава Одо или другое симметричное.

Проигравших и неловких игроков всегда освистывали, и именно в этих случаях мои мысли обращались к теме ядов.

На концах косичек я завязала голубые ленточки аккуратными бантиками. Желтый – слишком жизнерадостный для этого случая, красный – слишком яркий, а оранжевый вообще не рассматривается.

Я уставилась на себя в зеркале. Кто эта девочка с лицом своей матери? Такое ощущение, будто я надела маску Харриет на карнавал и не замечала ее до теперешнего момента.

И, по правде говоря, это меня пугает.

Завтрак в Букшоу всегда был унылым мероприятием, и это утро не стало исключением. Тристрам и Адам сидели в изножье стола, как будто стараясь держать приличествующую дистанцию от скорбящей семьи.

Отец, весь в черном, восседал во главе, положив ладони на столешницу. Он еще не съел ни крошки и вряд ли притронется хоть к чему-нибудь.

Рядом с ним Фели являла собой бледное привидение, с отсутствующим видом поклевывая ломтик поджаренного хлеба. Ей нужны были силы, ведь Фели предстоит играть на органе во время похорон Харриет.

Все – от семьи до викария и его жены – пытались отговорить ее, но тщетно. Фели настолько заледенела в своей упрямой решимости, как бывает только у музыкантов, в которых душа едва держится.

Даффи, облаченная в какой-то комичный старомодный викторианский траурный наряд, поедала копченую рыбу. Ее кислый взгляд заставил меня проглотить слова, вертевшиеся у меня на языке.

Когда она так выглядит, даже отец десять раз подумает, перед тем как что-то сказать.

Тетушка Фелисити сидела в середине стола, довольно далеко от обеих групп, и что-то бессмысленно бормотала себе под нос – словно пчелы, жужжащие вдалеке.

Адам изобразил едва заметный кивок в мой адрес, перед тем как продолжить разговор с Тристрамом, который на меня даже не взглянул. Как будто наш утренний полет был просто сном – а может, так оно и есть. Может, ничего такого не было.

Путешественник во времени, материализовавшийся за нашим столом из какого-то далекого будущего, предположил бы, что единственным существом из плоти и крови среди нас является миссис Мюллет, а все мы – призраки.

Миссис М., честно говоря, выглядела ужасно. Ее лицо раскраснелось, глаза были полны слез, а волосы торчали, словно солома.

Она положила мне на тарелку копченую селедку и пару сосисок. Ее губы сжимались еще крепче, чем раньше, словно их сдавила струбцина.

Она не вымолвила ни слова, и в этот момент я осознала, как глубоко ее отчаяние.

Я было потянулась к ее руке, но она уже отошла от меня.

Завтрак прошел в безмолвии, если не считать нескольких тихих слов, которыми обменялись двое гостей в дальнем конце стола.

Я извинилась и вышла из комнаты. Пойду в лабораторию и попытаюсь записать кое-какие мысли, которые крутятся у меня в голове.

Я была на полпути через вестибюль, когда зазвонили в дверь. Доггер возник из ниоткуда, как умеет только он, и распахнул тяжелую дверь.

У входа стояли двое рассыльных в униформе с руками, полными цветов. За их спинами во дворе на гравии располагался фургон, задняя часть которого была открыта и переполнена букетами, венками и композициями из гвоздик, васильков, белых лилий и незабудок, укутанных в соцветия дикой моркови. Там были гладиолусы, маки и розы; календула, хризантемы и ирисы.

Такое впечатление, будто ограбили райские сады и мародер принес к нашему порогу столько цветов, что они могли бы завалить весь вестибюль.

Несмотря на ранний час, уже образовалась новая очередь из скорбящих, которая извивалась вокруг фургона и образовывала неровный полукруг во дворе.

Когда мужчины, поплевав на ладони, начали заносить цветы в дом, Доггер извлек маленький блокнот из кармана жилета и начал аккуратно записывать имена приславших, которые он зачитывал с визиток, прикрепленных к каждому букету.