Три сказки об Италии. Лошади, призраки и Чижик-Пыжик... - Лаврова Светлана Аркадьевна - Страница 35

— Чела поднимайте куда хотите, — сказал Чижик. — Каждый окаменеет в той позе, в какой захочет. Все для вас!

— Ты неплохо придумал, малыш, — грустно сказал Василиск. — Но упустил две вещи. Во-первых, эти боги уже почти развоплотились. А для окаменения нужна материя. Поэтому они смогут побыть памятниками несколько дней от силы, а потом снова станут тенями. А во-вторых, что будет со мной? Как я сам на себя посмотрю?

— Ну, это как раз легко — в зеркало, — отмахнулся Чивио. — А вот первое…

— Я знаю! — воскликнул Чижик. — Я жуть до чего умный. Вам и не надо каменеть, уважаемый синьор Василиск. В Парке Забытых богов вы будете смотрителем…. э-э-э, то есть посмотрителем. Как кто из богов раскаменеется, так вы на него взглянете — и он опять окаменеет. Представьте, вечером по дорожкам парка будет бегать собачка неизвестной породы в темных очках.

— Это еще что такое — очки? — удивился Василиск.

— Да, в Древнем Риме они еще не были модны, — вспомнил Чижик. — Это такая элегантная вещь, которую люди надевают на глаза с неизвестными воробьям целями. Видимо, для красоты. У нас в Питере прямо все в очках… ну, почти все. А вам они помешают окаменевывать всех подряд.

— Ишь ты, — подивился Василиск. — А мне пойдет?

— Я тоже хочу для красоты темные очки, — надулась Мефитис.

— Вы и так очень красивая, вам лишку будет, — выкрутился Чижик. Мефитис утешилась.

— Разве я похож на собачку? — вяло возражал Василиск.

— Не думаю. Но сейчас так много разных пород, — сказал Чижик. — Есть даже совсем лысые. Вы хоть лохматый? Или тоже лысый?

— Еще какой лохматый, — обиделся Василиск. — Я пушистый и очень красивый. Посмотришь?

— Нет, я верю, — поспешно отказался Чижик. — И вообще пора за работу. Чивио, лети к ребятам, скажи, чтобы не расходились. И поищи каких-нибудь ковров-самолетов. Сумман, ищи трубку. Мефитис… э-э-э… подмети тут, а то мусорно. Не оставлять же за собой грязь. Колизей как-никак.

— Раскомандовался, — проворчал Сумман, но полетел на поиски. Через десять минут он вернулся с журналом, оставленным каким-то посетителем Колизея. Свернул журнал трубкой, приставил к ширме, стукнул молнией. Трубка прилипла.

— Надо же, — удивился Чижик. — Приклеилась.

— Молнии от старости липкие стали, — пояснил Сумман. — Как старая резина.

Василиск когтем проковырял в ширме дырку — там, где к ней прилегало отверстие трубки. Забытобогоскоп был готов. Боги долго пререкались, на ком экспериментировать. Наконец Портун в пылу спора нечаянно оказался напротив «окуляра», Василиск радостно на него посмотрел… и Портун превратился в статую. Крупный мраморный мужчина с ключами в руке странно поджал левую ногу — случайная поза была какой-то косой.

— А что, — одобрил Чижик. — Мне нравится. Вот у нас в Питере есть Абстрактная скульптура, так она еще кривее.

— О-о-о! — заверещал Чивио. — О-о, какие же мы глупые!

— Все? — удивился Василиск. — Я всегда считал себя очень умным.

— Я тоже, но увы, — сказал Чивио. — Зачем воробьям тащить прорву мрамора в такую даль? Боги могут прилететь туда своим ходом и окаменеть на месте! Каждый выберет себе место по душе, встанет в позу…

— Хм… — признал Чижик. — Чивио, ты гений. Вели воробьям стащить откуда-нибудь темные очки. Хорошо, что ночь и люди спят.

И вскоре из Колизея к вилле Боргезе двинулась странная процессия. Сначала бесплотной темной стайкой прошмыгнули боги. Потом показалась туча воробьев, тянувших какой-то растрепанный сверток — это Портуна завернули в украденную с балкона простыню. Зрелище было столь жалостливое, что конь Виктора Эммануила не выдержал, поддал задом, сбросил всадника и довез тяжелый груз до парка. Виктор Эммануил обиделся и не стал на него садиться. Так что три дня они стояли на постаменте отдельно и отвернувшись друг от друга, к изумлению туристов. Потом король все-таки залез на коня, но выражения лиц у обоих до сих пор недовольные.

Вслед за свертком меньшая стая воробьев тащила странный предмет, нечто вроде ширмы с приклеенной трубкой из рекламного журнала. И последним, посвистывая, шел крупный черный зверь в темных очках с надписью «Дольче & Габбана». Наверное, это была собака.

Глава 18

Самая короткая

— И зачем тебе улетать? — уговаривал Чижика Чивио. — Все дела закончились, памятники с моралью ты собрал, забытые боги красуются в парке Боргезе, их уже сфотографировали для путеводителя. Мефитис особенно довольна — говорит, что с детства мечтала о карьере фотомодели, а по настоянию родителей пришлось пойти в богини. Василиск познакомился с белой мальтийской болонкой и наладил семейную жизнь. Останься хотя бы на денек. Слетаем к морю, искупаемся, позагораем.

— Во-во, мне, бронзовому, только купаться, — фыркнул Чижик. — Понимаешь, я боюсь. Вдруг дома на мое место поставят нового Чижика?

— А ты тогда к нам вернешься и навсегда у нас останешься, — предложил Чивио. — В Риме нет памятника птице. Вот во Флоренции стоит такая пухлая птичка работы известного современного скульптора… а у нас нет. Оставайся, а?

— Не, у меня там работа, — покачал головой Чижик. — Я исполняю людям желания. В меня бросают монетку, кто попадет — у того сбудется желание. Представляешь, какая у меня прекрасная профессия — исполнять питерские мечты…

— Да, — грустно сказал Чивио. — Это конечно. Тогда прощай.

Чижик влетел в самолет. Чивио помахал крылом. Статуя в аэропорту посмотрела неодобрительно. Как-то не сложились у них с Чижиком отношения.

Самолет взлетел. Летчики тревожились — тучи воробьев окружили самолет, лезли в иллюминаторы. Потом отстали — самолеты летают быстрее, чем птицы. Да воробьи и не собирались улетать далеко, они только провожали. Хорошо, когда есть кому проводить тебя в дорогу.

Эпилог

— А теперь я представлю отчет о проделанной работе, — сказал Чижик. — Вы мне дали задание перевоспитаться. Я, конечно, перевоспитывался вдрызг, как умел. Но в условиях Рима воспитание возвышенных чувств и добродетелей становится очень сложной задачей. Например, памятник на площади Навона учил меня вранью! «Вовремя сказанное вранье всегда полезно» — вот какую мораль вынес я из общения с ним. Памятник по кличке Пасквино советовал мне жениться не по любви, а по расчету. Статуи на мосту Святого Ангела были подтверждением истины: «Одни работают, а другим за это памятники ставят». Очень опасна для молодого поколения мораль, которую проповедовал памятник слону с площади Миневры: «На все начхать!». Во-первых, это воспитывает наплевательское отношение к жизни. Во-вторых, это опасно с точки зрения распространения гриппа. Один памятник вообще на всех с веником кидался. Нет, не в баню приглашал, а дрался. Хотя вообще-то он обаятельный. А какие обжоры эти римские памятники! Помните пиры римских императоров?

— Нет, — ошалело сказала Абстрактная Скульптура.

— Зря, — сурово ответил Чижик. — Так вот. Римские памятники переплюнули даже императоров, они советуют: «Ешь скорей живых мышей, расцветай и хорошей!» Кстати, они считают, что в жизни главное — еда, а не духовные ценности: «Хорошее питание — лучшее воспитание». Конечно, плоды такого воспитания не заставили ждать. Позолоту с памятника — и ту сперли! Да еще и издеваются: «Невиновность — единственная награда за честность, потому что другой не будет». Вообще там взрыв преступности: золото ободрали, головы поотрубали, а вредная женщина, изменившая мужу, выкрутилась, потому что памятник Уста Истины ее оправдал! Разгул бандитизма и подъем аморальности — вот что такое памятники Рима! А вы меня туда на перевоспитание отправили! Да я — невинный младенец по сравнению с этими прожженными циниками! Нет, я согласен с поэтом: «Рим должен быть сожжен!» Только я забыл, кто это сочинил.