Дама с рубинами. Совиный дом (сборник) - Марлитт Евгения - Страница 91

– Мне уже лучше. Как хорошо, что ты пришла!

Больше она ничего не говорила до самого обеда. Глаза ее неотступно следили за Клодиной. Потом она решила встать, но шаталась как пьяная и вынуждена была снова лечь.

– Останься у меня, Клодина, – попросила она.

– Да, Элиза.

Больная открыла глаза, как будто удивляясь такому быстрому согласию, и спросила:

– Разве ты можешь спокойно оставить свой дом?

– Не говори об этом, Элиза. Даже если бы там и были какие-то дела, я бы все равно приехала. Я напишу Иоахиму и велю прислать, что мне нужно. Не беспокойся!

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила герцогиня вечером. Она неподвижно лежала с закрытыми глазами.

– Охотно, но что?

– Что-нибудь из твоей жизни.

– Ах, боже мой! Тут мало что можно рассказать. Я думаю, ты знаешь все, Элиза.

– Все?

– Да, дорогая моя!

– Чувствовала ли ты к кому-нибудь склонность?

Лицо девушки вспыхнуло. Она медленно опустила голову.

– Не нужно, Элиза, – сказала она глухим голосом, – не расспрашивай!

– Ты не можешь сказать мне? – тихо и настойчиво спросила герцогиня. – Доверься мне, Дина, расскажи, ведь я тебе все рассказала…

В это мгновение доложили о приходе герцога. Совершенно расстроенная девушка встала и с поклоном прошла мимо него в соседнюю комнату.

– Клодина, Клодина! – позвала ее больная и, когда та поспешно вернулась, указала на стул рядом со своей постелью. – Останься здесь! – повелительно сказала она.

Герцогиня впервые говорила с ней так.

Клодина послушно села. Она слышала, с каким участием разговаривал герцог с женой, как он выражал надежду, что герцогиня завтра примет участие в празднике в саду, на который, вероятно, прибудет и его мать.

– Я постараюсь быть здоровой, – ответила герцогиня.

– Это великолепно, Лизель, постарайся, – улыбнулся герцог. – Если бы все больные так думали, то доктора имели бы меньше пациентов. Желание действительно способствует выздоровлению, спроси у доктора.

– Я знаю, знаю, – резко сказала молодая женщина.

– Доктор говорил, что ты больна теперь только психологически, – продолжал герцог, – я не знаю, почему. Думаю, ты просто простудилась, дитя мое! Непременно нужно беречься; ночной воздух не годится для тебя, а на зиму ты поедешь в Канны.

«На зиму!» – с горечью подумала больная и возразила с несвойственным ей упрямством:

– Но я больше не хочу беречься!

Его высочество с удивлением посмотрел на всегда покладистую жену.

– Ты на самом деле нездорова сегодня, – произнес он с раздражением, вызванным неразумным противоречием.

Затем переменил тему разговора и сказал, обращаясь к Клодине:

– Ваш кузен устроил вчера действительно прекрасный праздник. Какое полное вкуса убранство, какие красивые костюмы! Например, ваш, фрейлейн фон Герольд, был прямо-таки роскошен, в нем вы возродили эпоху наших прабабушек. Не правда ли, Лизель?

– Я не могу переносить разговоров, пожалуйста, уйди, Адальберт, – губы больной нервно дрогнули.

Когда герцог отошел, она протянула ему руку и сказала с полными слез глазами:

– Прости меня!

Потом герцогиня схватила руку Клодины и, держа ее в своей горячей руке, откинулась на подушку и закрыла глаза.

Герцог вышел.

Между тем небо заволокло тучами, тяжелыми и темными, воздух был душен и предвещал грозу. В печальном свете пасмурного дня лицо герцогини казалось мертвым. Она лежала неподвижно, и Клодина несколько часов просидела возле нее. Ей стало страшно…

Глава 21

Известие о болезни герцогини облетело всю округу.

– Она была ужасно больна в конце вечера, – заметила принцесса Текла за ужином в Нейгаузе.

– Мою кузину забрали в Альтенштейн рано утром, – сказала Беата, на лице которой не было и следа усталости, хотя она совсем не ложилась, потому что под ее руководством убирались все следы праздника.

Теперь мебель, серебро и фарфор снова стояли на своих местах и ничто не напоминало о волшебной обстановке прошедшей ночи, и всего менее сами люди.

– Она только что написала мне, – продолжала Беата, – что ухаживает за герцогиней и пока переселяется в Альтенштейн.

– Какая трогательная дружба! – воскликнула старая принцесса, которая была не в духе, потому что сегодня, когда она еще сладко дремала, барон Лотарь неожиданно отказал няньке, а фрау фон Берг еще в постели получила записку, которая помешала ей досмотреть счастливый сон: в послании заключалась формальная отставка от должности воспитательницы «моей дочери». Записка была составлена очень вежливо, в заключение барон разрешал ей оставаться в его доме, сколько ей будет угодно.

Фрау фон Берг, вопреки этикету, прямо в халате ворвалась к принцессе Елене. Маленькая светлость выглядела совсем несчастной, у нее были такие темные круги вокруг глаз, как будто она ночью больше плакала, чем спала…

– Ну и что? – сказала она, раздражая возмущенную даму таким утешением. – Вы будете жить у матери, Алиса, я поговорю с ней. Морслебен тоже возвращается к родителям.

Старая принцесса действительно тотчас же предложила «дорогой Алисе» остаться у нее. Это было неслыханно, «отказать даме, как будто она была бонной», даме, которую принцесса выбирала сама!

Тем не менее принцесса Текла не отважилась высказать барону свои возражения, так как краткое объяснение причины отставки было исчерпывающим. Надо было даже рассердиться для виду, потому что небрежность фрау чуть не стала причиной смерти любимой внучки. Кроме того, барон еще «не объяснился», а нельзя же заставить его жениться так просто, как сделать тур вальса…

Фрау фон Берг, не слишком довольная таким устройством своей судьбы, сидела у себя бледная, с оскорбленным, внешне полным благородной сдержанности видом, а в душе вне себя от злости.

Детская была перенесена вниз, в комнату рядом со спальней Беаты, откуда открывался вид на веселый широкий двор, где обитали лошади, коровы и куры, – тот самый вид, который некогда приводил в восторг отца и тетку ребенка. Те же преданные руки, которые ухаживали за ними, теперь держали малютку – руки пожилой женщины с приятным лицом и необыкновенно мягким, ласковым взглядом из-под черного крестьянского чепца. Лотарь сам привел ее утром к своей дочери из аккуратного домика в конце деревни.

– Какая трогательная дружба! – проговорила принцесса Текла, но Беата не заметила сарказма, а Лотарь и не хотел его замечать.

Погруженный в свои мысли, он смотрел в окно на сгущающиеся сумерки.

– Герцогиня хворает чаще, чем вам известно, – сказала принцесса Елена, не спускавшая глаз с барона.

– Конечно! Может быть, что-то ее особенно утомило, – многозначительно произнесла старая принцесса. – Впрочем, эта духота ужасно тяжела, я никогда не думала, что здесь, в горах, может быть так жарко, и постоянно вспоминаю свежее волнующееся море… Господин фон Паузевитц, – обратилась она к камергеру, – получили вы известие из Остенде? Оставлен ли номер в гостинице «Океан»?

Беата с удивлением взглянула на брата. Громадные сундуки, привезенные с собой светлейшими дамами, предвещали более долгое пребывание. Паузевитц сделал многозначительное движение.

– Ваша светлость, мне телеграфировали, что заказ пришел слишком поздно, и что в другой гостинице…

– Надеюсь, вы будете сопровождать нас, милый Лотарь, – перебила принцесса Текла и любезно, как никогда, взглянула на барона Лотаря. – Воспоминание о нашей дорогой покойнице, конечно, влечет вас туда, где вы провели с ней вместе короткое время, пока были женихом.

Барон необычайно почтительно поклонился:

– Но я вовсе не желаю быть во второй раз в месте, с которым связаны столь печальные для меня воспоминания: очень легко чрезмерно предаться прошлому, а обязанность мужчины – всеми силами стремиться к внутреннему и внешнему спокойствию, чтобы служить действительности и своему долгу. К тому же я понял, что мое присутствие в Нейгаузе необходимо, да и моему саксонскому имению тоже нужен хозяйский глаз. Лишь теперь, – продолжал он, галантно передавая принцессе Елене блюдо со сладким, – когда я пробыл слишком долго на юге, я научился любить свою родину, этот маленький уголок, в котором вырос. Мне не хотелось бы отрываться от него и на час.