Мимо денег - Афанасьев Анатолий Владимирович - Страница 52

Сидоркин смотрел на друга с изумлением.

— Кого в санаторий? Меня?

— А кого же? Пускай, говорит, мозги подлечит, а уж потом под трибунал.

— Гуманно. Давай, будем! Только пузырек убери.

После водки разговор пошел задушевнее, хотя все на ту же тему. Первозванов пожелал узнать, что на самом деле произошло, кто его сумел так крепко отдубасить. Но на этот главный вопрос Сидоркин затруднился с ответом.

— Не знаю, — сказал задумчиво. — Но это не человек.

— В моральном смысле, да?

— Во всех смыслах. У него силища, как у кузнечного пресса. Да я его толком и не разглядел.

— С фотороботом есть схожесть?

— Как у тебя с футбольным мячом… Сережа, если не веришь, давай лучше поговорим о бабах.

— В чем не верю?

— Говорю же, это не человек.

Первозванов достал из сумки бутылку, которую только что спрятал, налил по второй.

— Кушай котлетки, Антон. Матушка для тебя старалась. Ты всегда ее котлетки любил.

— Я так понял, его послали какого-то Кириенка поймать.

— Сергея Владиленовича?

— Возможно… Пока он ищет Анну Берестову, которая проходила по убийству англичанина Смайлза. Я обо всем в записке доложил. Берестову надо на охрану поставить. Он на нее обязательно выйдет.

— Зачем, Тош? Зачем ему Берестова?

— Не знаю.

Сидоркин, выпив, отвернулся к стене. Отдышался. Еще не очень хорошо себя чувствовал. Не то чтобы сильно где-то болело, но было как-то скучновато. Стоило задремать — и являлся Голем с волосатыми кулаками. От этого кошмара не было спасения. Он боялся, что если дальше настаивать на своем, переправят в «безумное» отделение и начнут выколачивать дурь. На это у него не было времени. Как можно скорее надо выйти из больницы.

— Послушай, Антон. — Старлей мучительно искал необидные слова. — Ты не думай, я целиком на твоей стороне. Но ведь пришельцев не бывает. Кого хочешь спроси.

— Чего спрашивать? Я его сам видел, — вырвалось у Сидоркина.

После этого Петрозванов поспешно разлил бутылку до конца.

— И что собираешься делать? Поедешь в санаторий?

— Вряд ли. Волосатик на мне висит. Про санаторий дед для понта сказал, чтобы меня унизить.

— Маньяком теперь занимается Алехин с бригадой, — сообщил Петрозванов.

— А-а, — равнодушно отозвался Сидоркин, — пусть кто хочет занимается, а висит на мне.

— Как это?

— Не уважаешь, Серж. По-твоему, я не мужик, что ли? Он мне все кости переломал, на посмешище выставил… Не-е, я его сам повяжу. Он пока только первый раунд взял.

Старлей сверкнул девичьими очами, чокнулся с другом.

— По-своему, ты, конечно, прав, но если он пришелец, как же ты его поймаешь?

По смыслу вопроса Сидоркин понял, что Сережа его жалеет. И это естественно. Если бы поменяться местами, Сидоркин тоже жалел бы друга, у которого поехала крыша. Пришельцев ловят в фантастических романах, а не в мирной бандитской Москве. Для всех своих товарищей, включая деда Сергованцева, он теперь будет шизиком до тех пор, пока не представит очевидные доказательства своей правоты. То есть пока не сдаст волосатика органам правосудия, живого или мертвого. Это довольно сложная задача, относящаяся к области чистого сыска, и чем дольше он над ней размышлял, тем ощутимее становился холодок в затылке. Не исключено, что и жить-то ему, Сидоркину, осталось всего лишь до следующей встречи с чудовищем. Единственное, в чем он не сомневался, так это в том, что встреча состоится.

Водка подействовала и перевела его мысли в более приятное русло.

— Чем хорошо лежать в больнице? — поведал заговорщически. — Тут дамский пол какой-то весь неоприходованный.

— На что намекаешь? — встрепенулся старлей.

— Раньше я как-то об этом редко задумывался. Чем мужик слабее, тем они доступнее. Могут среди ночи прийти и предложить свои услуги.

— Иди ты!

— Вот тебе крест. Причем не какие-нибудь прокладки «Олдейс», нормальные, красивые женщины, есть и с высшим образованием. Но все какие-то перевозбужденные.

— Чем объясняешь?

— Скорее всего срабатывает материнский инстинкт. Примерно так рассуждают: пусть хоть перед смертью потешится, бедолага. Я чего понял, Серж. Женщины все же выше нас по духовности. Они жалостливые.

Первозванов меланхолически закусил последней котлеткой.

— К вопросу о пришельцах, Тош. Бабуня рассказывала случай. У них в деревне одну девку то ли медведь задрал, то ли что. Короче, пошла в лес и не вернулась. Поискали, конечно, сколько могли, нигде нету. Леса дремучие были, не как сейчас. Под Смоленском… И вот спустя срок опять стала эта девка появляться, но в измененном виде. К одиноким мужикам приставала, особенно коли пьяный. Всех подряд жалела. Кузнеца тамошнего, здоровенного бугая, до того затрахала, он пить бросил. И к себе в кузницу ходить в одиночку боялся.

— И чем кончилось?

— Батюшка надоумил. Отпели покойницу в церкви — и сгинула. Я к чему веду-то, Антон. Твой пришелец, часом, не баба?

Ответить Сидоркин не успел, потому что в палату заглянул врач Данила Петрович, сразу уразумел, чем они занимаются, и прогнал посетителя.

Сидоркина припугнул:

— Так ведь, дружок, можно и выписку оформить. Без выходного пособия.

Сидоркин печально поник.

— Я не пил, доктор, не подумайте. А этот, который приходил, несчастный человек. Совсем молодой, а уже алкоголик. Афганский синдром. Умница, добрая душа, но без бутылки дня не проживет. Может, посоветуете что-нибудь?

Доктор присел на стул, послушал у Сидоркина пульс. Это был человек лет пятидесяти, массивный, крепкий, с простецким, курносым лицом бурлака и внимательным, спокойным взглядом. Сидоркин за трое суток успел проникнуться к нему симпатией, которую всегда вызывают люди уравновешенные и хорошо знающие свою работу. Больше того, он чувствовал в докторе некую силу, неведомую ему самому. И эта сила не была враждебной. В той сумасшедшей круговерти, которая называется жизнью, они с доктором, похоже, были на одной стороне.

— Не крутите вола, Сидоркин. Выпили не меньше трехсот грамм. Проблема не только в нарушении режима. Вы затягиваете выздоровление… Меня заинтересовали ваши кошмары. Они продолжают вас мучить?

— Да, продолжают. Никак не меняются. Вряд ли это можно назвать кошмарами. Всегда один и тот же сон. И даже не сон, а как будто явь.

— Глиняное чудовище? — подсказал доктор.

— Откуда знаете?

— Вы разговариваете во сне, вдобавок пытаетесь оказать сопротивление. Утром пришлось делать дополнительную инъекцию.

— Я кого-нибудь ударил?

— Было близко к тому… К сожалению, это не моя область. На завтра я пригласил хорошего специалиста, он с вами побеседует.

Сидоркин криво улыбнулся.

— Тоже думаете, что у меня крыша поехала?

— Кто знает… Скорее всего это последствие сильного душевного потрясения и черепно-мозговой травмы. Правда, рентген ничего не дал. Надо проводить более детальное обследование. Ничего, посмотрим. Пока нет причин для особого беспокойства. Голова сильно болит?

— Вообще не болит… Скажите, Данила Петрович, вы сами верите во все это?

— Во что именно?

— Ну, допустим, в оборотней? В то, что рядом есть другой мир и там полно всякой нечисти. Или это все бабушкины сказки?

Доктор провел ладонью по глазам, сгоняя усталость.

— Нечисти, Сидоркин, хватает и в нашем мире. Уж чего-чего, а этого добра… Что касается вашего вопроса… Я врач, всякого нагляделся. Кому другому, может, не сказал бы, а вам скажу. Оборотни, как вы их называете, живут в каждом человеке, но редко выходят наружу. Для того чтобы человек стал оборотнем, надобны какие-то чрезвычайные обстоятельства. К примеру, клиническая смерть.

— Вы серьезно говорите?

— Вот вам чисто житейский случай. В моем доме живет один человек, умница, прекрасно воспитанный, интеллигентный… С ученым званием. Занимается, кажется, литературоведением. Мы с ним вместе иногда прогуливали собачек. У него чистокровная лайка, а у меня кобель дворянских кровей по кличке Бубон. Беседовали не раз. Не было предмета, о котором этот господин не высказал бы глубокого, интересного суждения. Но главное, что меня поражало в нем, — какая-то детская добросердечность, расположенность к людям… И представьте себе, этот интеллигент, профессор кислых щей, неизвестно по какой причине, впадает в первобытную ярость и обыкновенным кухонным ножом закалывает собственную жену, тоже, кстати, образованную, деликатную особу пожилого возраста. Но этого ему показалось мало, и он точно таким же способом убивает взрослую дочь, сотрудницу престижной фирмы «Евдокимов интернейшнл». Что это, по-вашему? Он сам это сделал или вырвавшийся вдруг на волю оборотень, его второе, тайное «я»?