Цыганочка с выходом - Борминская Светлана Михайловна - Страница 4

Но — не могла. При моем-то страхе, при том, какой я педантичный псих по запиранию собственных замков.

Может — бомж? Бывший муж? Или сосед, от которого за километр несло кислятиной?»

Октябрик спал, накрывшись двумя одеялами, и шумно фыркал во сне.

Нина Ивановна кое-как прикрыла отжатую дверь, выглянула на лестницу, потрогала эмалевый номер своей квартиры «56», он держался крепко на эпоксидке, и не решилась до утра спать, слушая шаги… Уже утром спустилась и дошла до ЖЭУ. Слесарь Чигиринский выслушал ее и медленно соображая, успокоил:

— Иди, замок покупай, купишь — доложишь, за 1000 не бери, бери за 900. После обеда поставлю. 100 долларов в час. Согласна?

— За что? — начала смеяться Нина Ивановна.

— За вредность, — поднял одно веко слесарь. И опустил.

— За чью?

— Много говоришь… — заскучал слесарь. — А сколько у тебя есть?

— Сто рублей, — продолжала нервно хихикать Нина Ивановна.

Чигиринский, молча взглянул на Сидорову и стал усиленно думать:

— Ладно, иди, замок покупай, будешь мне должна…

«В кого я превратилась?» — отходя от подвала в котором царствовал Генрих Чигиринский, легко подумала Нина Ивановна и, стуча каблуками, пошла к рынку покупать новый замок.

В каждом городе, селе, деревне есть семьи, в которых, кажется, счастье находит свой дом. Они красивы. Им везет. Молодые — прекрасны, старики не ходят согбенной тенью, медленно дыша от пенсии к пенсии. Они живут, а не выживают, как большинство россиян.

В Полежаевске таких семей, может быть, сто… Я не буду перечислять эти семьи с первой по девяносто девятую, если позволите. Спаси вас Бог. Я расскажу только про одну, максимум две.

Сидоровы еще с незапамятных времен, какими назову сталинские, служили в городских структурах власти. В райцентре в те годы такими структурами были горком с исполкомом и карательные органы — милиция, суд и прокуратура.

Не буду вдаваться в очень дремучие подробности, но Нина Ивановна как раз и была внучкой и дочкой Сидоровых — местной знати советского розлива. У Ниночки Ивановны был брат на шесть лет моложе ее, и в то время, когда я отстукиваю этот рассказ (лабрадор откинулся в кресле и помахал затекшей лапой), — брату Ниночки было 30 лет. Ровно.

У Нины Ивановны с братом было счастливое детство. Обычные воспоминания — жара, земляничный луг, островерхая дача в пойме глубокой реки и еще — солнце, дикий мороз, дорога и холод от земли, Ниночку везут на санках, и она засыпает…

До сих пор квартира Нины Ивановны выглядела еще очень красивой, хотя запах бедности уже витал где-то на уровне ног и даже глаз. Крупные серые цвета на шершавых французских обоях. Комнаты — серая, желтая и фиолетовая… Тишина, только треск из комнаты Октябрика. Мальчик что-то ломает.

Это было разорение одной отдельно взятой семьи. И необратимость его в глазах равнодушных или сгорающих от любопытства соседей, еще до сих пор пугала, как хвост чудовищной кометы, летящий из глубин космоса прямо к земле.

История банальна.

Отец Нины Ивановны, когда дети выросли — красиво ушел из семьи. Уехал в Москву, оставив, все, что нажил — квартиру на шестом этаже, дом в пойме и даже «Морган», который ко времени этого рассказа уже сгнил. Еще были живы дед с бабкой, и в их квартире на первом этаже благоухали запахи кофе и имбиря. Мама Нины Ивановны, в отличие от многих брошенных женщин, не наложила на себя рук и не начала пить, продавая по дешевке богемский хрусталь и шифоновые занавески.

Нет. Рано поседевшая, с нежным румянцем, подтянутая, как все не очень счастливые бабы, толстеют-то, как известно от покоя и наличия мужа, она с молодецкой энергией, тряхнув красивой стрижкой, бросилась выдавать дочку замуж, чтобы насладиться воспитанием внуков, и одновременно тянула изо всех сил вялого Антошку на золотую медаль.

Ниночке было тогда 20 лет, она заканчивала институт, мама работала городским нотариусом, и за ней ухаживал ее непосредственный начальник. Отец в Москве тоже вроде женился и процветал. Эти подробности уже стерлись из памяти за давностью лет.

Обычно в семьях с достатком родители исподволь знакомят своих чад с чадами своего круга. Так заведено.

Интересы, схожий быт, традиционный взгляд на людей пожиже, как на быдло. Нет, конечно, об этом почти не говорят, но именно «почти». Говорят!! Поверьте старой бабке. (Лабрадор задумался, вправе ли он сравнивать себя, то есть собаку со старой бабкой, решил, что — вполне и застучал по клавиатуре с удвоенной энергией).

Как-то так выходит, нет, скорее получается, но в известных и обеспеченных семьях, неважно Москва это или таежный райцентр, вырастает — урод.

Нет, наружность-то у «урода» очень даже привлекательная: высок, хорош, как бог, остроумен, смешлив, образован, но…

Жесток, циничен, хитер, ловок до того, что пока не погубит половину городка, никто и ухом не ведет, что он — злодей. Полудюжина человек за его «дела» в колониях сроки отбывает, но — никого это не волнует (кроме, конечно, их родителей и невест).

И даже когда через 7 лет и 3 года, весь калейдоскоп его преступлений, наконец, складывается в остросюжетный триллер, то… никого из колоний не выпустят. Сажают-то легко, а вот выпустить — выходит, дураки были, что посадили, а у нас дураков, как известно днем с огнем не сыщешь. Туда — да, а оттуда — нет. Тем более, кто-то уже умер, кому-то осталось всего год досидеть, а двое так озлобились, будучи посажены почти безвинными, что выйдут теперь самыми натуральными упырями. Нет, пусть уж лучше там пока побудут, посидят, подумают…

К чему я завел эту песню? (Лабрадор поводил мутными глазами, упал на пол и заснул, а утром проснулся и…)

Хочу досказать.

Энергичная мама таки выдала дочь замуж. Как раз за сына своего начальника. Случилась пышная свадьба. Невеста в белом, жених в черно-белом. Папа невесты приехал из Москвы, весь расфуфыренный и чужой. И хоть подарил дочке жемчуга на ушки, на пальчики и на шейку, но быстро уехал, улыбаясь чужими глазами.

Семью полежаевских антикваров и нотариусов Гильзаби знали. Ниночка Сидорова стала Гильзаби. Удача?!

Муж был постарше Ниночки и уже однажды был женат и даже разведен. Ошибки молодости и неопытного секса, как бубнили сват со сватьей в ухо маме. Ну и что! Какие-то смешные алименты 25 %.

Красота и должность мужа дочери — не последняя в прокуратуре, а также перспективы и волнения, связанные с началом жизни молодой семьи.

Пес задумался.

Так вот, Нина Ивановна ко времени свадьбы окончила институт и ждала ребенка (эти молодые такие торопливые). Ожидалась двойня, но родился все-таки один мальчик — Октябрик и родился он в октябре…

У мужа было обтекаемое лицо и глаза цвета снисходительности. Ниночка его обожала, как обычно молодые женщины любят своих красивых мужей.

Октябрик был поздний, Ниночка переносила его почти месяц. Он словно не хотел появляться на свет — мальчик-даун.

Пока ребенок мал, такое не очень заметно, и молодая семья просуществовала почти пять лет, потом Гильзаби-муж очень элегантно оставил 25-летнюю Ниночку и ушел по-английски, не прощаясь. Вечером сказал-проскрипел: «А что же ты хотела, Нина?» Что хотела Нина, раскрывшая было рот, слушать не стал, закрыв ее рот своим, была ночь любви, а утром — Гильзаби-мужа уже не было.

Выяснилось, что в первом браке, в свое время тоже родился мальчик и с той же лишней хромосомой, но… все это уже не имело значения. Ведь машины времени в то время еще не было, не то, что сейчас.

И именно это, а не разруха собственной семьи, сразило маму Нины Ивановны наповал.

Люди, считающие себя избранными, отчего-то с трудом переносят обман. Обычный-то человек, сталкивающийся с обманом по тридцать раз на дню, почешет щеку, зажмурится, отмахнется и живет дальше, только треск идет.

А вот «избранные», у которых все вроде получше, чем у других, словно в отместку имеют некоторую хрупкость в организме, которая у обычных христиан фактически твердая и несгибаемая, как кирза (эта самая «хрупкость»).