Цыганочка с выходом - Борминская Светлана Михайловна - Страница 35

— Какой вы страшненький! — выдохнула Альбина. Виктор Иванович, то есть Витя, закрыл от стыда глаза.

— Обожаю! — выдохнула Альбина прямо ему в нос.

И поцелуй состоялся.

А ведь всего неделю назад Виктор Иванович воспринимал весь женский состав планеты только так — Нинка и все остальные глупые бабы.

Куда только все девалось?

Ольга Леонардовна Солодкина следующие два дня также приходила, как на службу в дом № 2 на Архангельской улице. Разговаривала с людьми.

И картина той ночи стала проявляться в ее голове также быстро, как полароидная фотография за 100 рублей. Вот только с ясностью были небольшие проблемы. Что-то там не складывалось, мешала какая-то существенная деталь.

После беседы со ст. следователем прокуратуры Солодкиной — жители подъезда были взбаламучены…

Ольга Леонардовна обладала такой негативной энергией, что после разговора и даже недолгого общения с ней, почти каждый человек чувствовал себя оскорбленным в самых лучших чувствах. Некоторые становились обидчивыми на всю оставшуюся жизнь, а парочка особенно нервных душою граждан даже пытались: один — отравиться одеколоном, другая — перестать дышать во сне.

Ольга Леонардовна, между нами говоря, была на редкость неприятной особой в общении с людьми. Правда, это не мешало ей оставаться хорошим специалистом.

И вот, каждый человек, с которым она побеседовала, — невольно и абсолютно без желания на то начал вспоминать и прокручивать в уме, что же он видел в день убийства Нины Ивановны и ее сына.

Даже те, кто не моргнув, глядел в глаза ст. следователю Солодкиной, быстро и доверчиво отвечали, что в ту ночь ездили в Балабаново затариваться спичками, после того, как прощались с Ольгой Леонардовной, у дверей вдруг застывали, и та ночь, словно диафильм из школьных лет, проносилась в их голове!

19-го, НОЧНЫЕ БДЕНИЯ

В ту роковую ночь сестры Фонариковы сидели на кровати и смотрели в окно на ковшик в небе.

Сестрам — Дуне и Мусе было уже под 91 год, обе были погодками и всю жизнь прожили вместе, уйдя на пенсию докторами наук по педиатрии.

Седьмой этаж, на котором они жили, был для них горой Эверест, и птицы отчего-то любили заглядывать в каждое из пяти окон и смотреть на двух старых бабушек. Как они строят свой мир в трех непролазных комнатах, забитых мебелью, картинками и прочей чистенькой облупленной рухлядью, обласканной старыми ладошками и тряпочками из байки.

— Горим! — вдруг сказала Муся и счастливо взвизгнула: — Дунька! Горим!

И, правда, снизу повалил белый, потом черный и, наконец, удушливый дым.

— Звони на каланчу!

— На какую каланчу?!

— На пожарную!

— Может, лучше в окошко покричать?!

— Ага!

— Аааа-аааа-а!.. — завопила Дуня едва живым голосом и, наглотавшись дыма, сползла, держась за батарею парового отопления. На пол.

А умная Муся быстро позвонила пожарным, в милицию и начала спасать Дуню, поливая ей лицо водой из чайника.

19-го, БОМЖ БРЕЖНЕВ

Тот день не задался с утра…

Дверь трансформаторной будки приварили ровно в 10.35 два слесаря из 4-го ЖЭУ — Сероштан и Друц. Оба молдаване, красивые и чернобровые.

— На тебя Кузькина из 35 квартиры жалобу на трех листах накатала, — не торопили, ждали, пока Илья Леонидович сложит в два пакета с Майклом Джексоном и Христом свои пожитки. — Мы читали, — похвастались они.

Илья Леонидович покосился на промытые окна Кузькиной и даже углядел, как блеснули очечки злобной бабушенции где-то в районе штор.

— Мможет, мммне с ней переспать? — почесал подбородок мирный бомж и, взяв в обе руки по пакету, сплевывая, пошел к окнам Кузькиной в то самое, повторяю, утро. — Чего, хоть она писала-то? — сделав шаг, вернулся, решив послушать про себя, все-таки приятно, когда про тебя пишут.

— Мочишься ты на стену, — подумав, вспомнил Друц и зажег газовую горелку.

— И какаешь, — поддержал коллегу Сероштан, — в смысле испражняешься, — быстро уточнил он и начал приваривать дверь трансформаторной будки.

Начался светлый ливень, мимо с колясками пробежали две молодые мамаши, проехала старая немецкая машина, поблескивая хромировкой, и бомжу стало грустно на всю эту жизнь. Он постоял с пакетами посреди асфальта и понуро пошел к вокзалу.

День быстро кончался.

Нужно было искать ночлег, и Илья Леонидович решился.

Выждав момент, когда из ближнего подъезда вышли два мужика с спортивными сумками, он быстро юркнул в него.

Было примерно половина двенадцатого.

Илья Леонидович не был грязным бомжем, он мылся, по возможности. Хотя, конечно, не блистал. Но некоторые, да какое там, многие мужчины его возраста, ночуя в собственных квартирах, выглядят и пахнут немногим лучше (понюхайте, если не верите). Конечно, то, что Илья Леонидович бомж — было видно сразу, но он был не опустившийся человек. Он просто бродил по жизни.

— Неплохо, неплохо, — поднимаясь на третий этаж, говорил он под нос. — Совсем неплохо…

Илья Леонидович подождал, пока на четвертом этаже кто-то вышел и побежал наверх, и пошел дальше.

Но — через миг там, наверху кто-то истошно заверещал!

— А не выйти ли мне на улицу? — спросил себя Илья Леонидович и посмотрел в синее небо за окном. Редкие капли перекосили стекло и фальшиво переливались в искусственном свете.

— Погода пахнет радикулитом, — погладил бок Илья Леонидович и решил переждать чужую драму около мусоропровода на 5-м этаже. За выступом стояло ведро, и валялся веник, Илья Леонидович присел рядом с веником. Порылся в пакете, вытащил сухарик и стал его жевать.

Обычная подъездная тишина — шаги, грохот дверей, свист лифта и чей-то смех не в счет. Илья Леонидович чутко прислушивался — скоро ли можно будет подняться наверх, на девятый технический этаж в чердачную дверь, которая открывалась гвоздем за три, максимум, семь минут!

Криков больше не было, но чуткий нос Ильи Леонидовича уловил некоторую задымленность, и дыму становилось больше!

— Чад! — понюхав с минуту, определил Илья Леонидович и успокоился. Подгорелых блинов он не боялся.

И он хотел, было, пойти дальше, но нос к носу столкнулся с девочкой. Та, сморщившись, несла мешок с мусором, роняя на ходу мандариновые корки.

— Смотри у меня! — пригрозила ему сопля, засовывая мешок в грязную пасть мусоропровода.

— Все под контролем, — как можно вежливей кивнул бомж. — Ничего не боятся! — проводив глазами девочку, вспомнил повадки и прочие шалости теперешних детей Илья Леонидович. И решил подняться еще на один пролет.

Тихо. Чадом пахло еще гуще.

— Может, что-то случилось? — как-то нехорошо стало на душе и, недолго думая, он все же решил добежать до девятого этажа, хотя спать на чердаке горящего дома решился бы не каждый. И вдруг, увидел шевелящийся дым, который кусками выдувался из 56 квартиры.

Илья Леонидович пискнул, набрал побольше воздуха, чтобы закричать и метнулся вниз, потом резко затормозил, услышав, как в квартире что-то упало, и чадом заволокло предел видимости. Илья Леонидович закашлялся и увидел, как из квартиры вышла тоненькая черноволосая в длинном халате женщина, прижимая к груди сверток, завернутый в газету! Илья Леонидович попятился назад и, царапая драповым пальто голубую побелку, вжался в стену. Женщина, кашляя, согнулась, потом оглядела лестницу и прислушалась. Илья Леонидович чуть не упал, наступив на бутылку! Когда он, чертыхаясь, снова посмотрел — женщины не было! А внизу хлопнула дверь…

Брежнев не мог с собой совладать — именно поэтому он бомжевал последние годы. Илья Леонидович был раб своих страстей и делал все, что ему заблагорассудится в ту же самую секунду, когда какая-нибудь глупая или умная мысль приходила ему в голову. Так он поступил и в этот раз.

Набрав побольше воздуха и, отклонив голову назад, он вбежал в квартиру, из которой валил дым!