Ключ от всех дверей - Ролдугина Софья Валерьевна - Страница 93

Ты простил меня? Мило…

Светлые, слипшиеся от влаги ресницы поднимаются.

Тьма манит обещанием покоя.

Прошу, скажи, что я нужна тебе. Помани за собой.

Но в его глазах — все та же тень обиды и непонимания. Мило хочет что-то сказать — губы шевелятся беззвучно… и он отводит взгляд.

Я… не нужна ему больше?

Осколки сердца превращаются в пыль. Нет ничего в груди…

Шагаю назад — и, раскинув руки, падаю навзничь.

Тьма принимает меня… и в самый последний миг чудится — только чудится, я не смею себе лгать — звонкий крик:

— Госпожа, нет! Лале!

И — на самой границе сознания:

— Не лезь за ней, дурак! Ее уже не вернешь…

Раньше я считала, что тьма — это подобие света. Нечто неощутимое, эфемерное, зрительный эффект… Теперь мрак для меня обрел запах и вкус — горький миндаль и соль. На ощупь — словно ласковый бархат.

Я плаваю в тенях, как в речном потоке. Без сомнений, без раздумий… Я — воплощенный покой.

Просыпаюсь резко — от пощечины, злой и обидной.

— Поднимайтесь, леди, — надменно возвещает голос. — Сколько можно лежать без дела?

Открываю глаза и сажусь. Вокруг меня — черное ничто, в котором вьется серебряная дорожка. На ней я и лежу, а рядом стоит и стучит нетерпеливо каблуком девушка с синей повязкой на глазах. В руках ее белый веер из резной кости.

— Слепая Судьба? — Еще один бесполезный осколок разбитого витража.

— Верно, — склоняет она голову. — Поднимайтесь, леди. Вам предстоит нелегкий путь, если вы желаете вернуться.

Ответ рождается на губах прежде, чем я могу его осознать:

— А если не желаю?

Твердая рукоятка веера пребольно бьет мне по лбу.

— Желаете, леди, желаете. Так что поднимайтесь немедленно и идите вперед. — Она брезгливо поджимает губы. — Благодарите этого несносного мальчишку, Шута. Он останется мне должен за ваше возвращение.

Желание спорить пропадает. Встаю на ноги, оглядываюсь… Дорога ведет лишь в одну сторону. Пара шагов назад — и обрыв в ничто.

— Где я?

Судьба отчего-то радуется:

— О, проявляете любопытство? Это очень, очень хорошо! Значит, безумие не завладело вами полностью, леди. Мы на Сумеречных путях, Лале, — неожиданно тепло обращается ко мне она. — Чтобы вернуться, вам нужно пройти по этой дороге до конца. Не бойтесь ничего.

Девушка осторожно подбирает юбки, словно готовясь к прыжку.

Мне становится жутко.

— Я останусь здесь… одна? Вы уходите?

Она замирает.

— Да, Лале. Одна. — Слова ее полны сочувствия. — Не бойтесь ничего. А мне пора возвращаться к супругу…

— Супругу? — спрашиваю я, чтобы хоть немного оттянуть наступление одиночества. — А кто имеет честь называться супругом самой Судьбы?

Девушка хохочет. В черной пустоте ее смех разлетается серебряной пылью.

— Безумный Шут, кто же еще? — кокетливо прикрывает она губы веером. — Порой влюбленные пары со стороны выглядят весьма странно… Не так ли? — усмехается Судьба… и прыгает с края дорожки.

Ворох бело-синих юбок мелькает в воздухе — и я остаюсь одна.

Есть ли у меня желание вернуться домой? Нет… Но и оставаться здесь я тоже не хочу.

Остается только идти вперед.

Но стоит мне сделать лишь несколько шагов — и тьма подергивается рябью. Из сумрака выплетается туманный сияющий силуэт…

Молодой мужчина сидит на качелях. Он кажется мне знакомым. Кудри светлее льна, дымчато-серые глаза с мечтательной поволокой, резкие скулы… Гитара стонет под прикосновениями тонких, чутких пальцев.

Красиво…

Внезапно он поднимает голову. Пальцы замирают.

— Лале? Что ты здесь делаешь, лисенок? — На его лице удивление. — Неужели ты все-таки умерла?

И тут я вспоминаю. Только один человек на всем белом свете называл меня лисенком.

— Суэло! Это ведь ты, Аметист? — переспрашиваю взволнованно. Никогда не думала, что буду так счастлива, увидев своего врага.

— Узнала, — улыбается он невероятно обаятельно. Отставляет гитару… и через мгновение я оказываюсь в крепких объятиях, окутанная запахом сирени. — Знаешь, а я умер, — грустно говорит он и тут же смеется: — Это, конечно, скверно, но зато я опять молод. Старик из меня вышел отвратительный — уродливый, склочный и самодовольный.

Его слова странным образом пробивают мою завесу бесчувствия. Впрочем, это талант бардов — пробуждать людские сердца.

И хотя я знаю, что в груди у меня — пустота, что-то начинает рождаться внутри против воли… Нетерпеливое и способное болеть.

— Ты всегда был склочным и самодовольным, — отвечаю, отстраняясь. Хочется, чтобы меня обнимали совсем другие руки… но это невозможно.

— Что есть, то есть, — вздыхает Суэло и отпускает меня. Гитара вновь занимает свое обычное место на колене барда. — Знаешь, лисенок, я раньше тешил себя мыслью, что мне не нужен никто, звал себя эгоистом… Говорил, что песни пишу для себя, а все остальные должны благодарить судьбу за то, что я позволяю их слушать… А здесь есть только мы с моей гитарой — и все. И по правде говоря, мне совсем не хочется петь. Наверное, мне совсем ничего не хочется…

— И долго ты здесь? — холодею от ужаса. Неужели мне предстоит то же самое?

— Довольно долго. — Он смотрит на меня пристально. — Но время не имеет ровным счетом никакого значения… Я буду здесь до тех пор, пока кто-то там, наверху, извне, не позовет меня. Не ради песен… А просто так — полюбив. Как думаешь, могут живые любить мертвых?

— Не знаю, — качаю я головой. Мне становится жаль Суэло. Каким бы мерзавцем он ни был при жизни, подобная участь слишком жестока. — Но твои песни любят многие.

Он сощуривается:

— А ведь ты жива, Лале… Почему же ты здесь, а не с теми, кто любит тебя?

Задумываюсь — но ненадолго:

— По той же причине, что и ты, Суэло. Я была слишком эгоистична в своем горе… и страхе. Считала, что никто не может меня понять… Как самонадеянно!

— Как самонадеянно… — отзывается он эхом и вновь улыбается. Тепло, чего почти не бывало при жизни. — Иди дальше, Лале. В отличие от моего твой Сумеречный путь короток… Прощай, несносный лисенок…

Его лицо начинает расплываться. И снова плачет гитара…

Делаю шаг, оглядываюсь через плечо.

Суэло сейчас похож на клуб тумана, источающего свет и музыку.

— Иди, лисенок… Извинись за меня перед Шалависой, ладно? И перед другими… кто еще жив…

— Обещаю, — шепчу. Но сияние уже гаснет.

Смаргиваю. Кажется, у меня на глазах слезы. Я плачу? О мерзавце Суэло? Об эгоисте, разбивавшем чужие жизни?

Нет. Об Аметисте, который слишком поздно понял свои ошибки.

— Спасибо за урок, Суэло, старый мой враг, — обращаюсь я серьезно к пустоте и тьме. — Когда-нибудь тебя обязательно полюбят и позовут… Таких, как ты, не забывают… — и тихо: — Прощай.

Иду вперед — долго. Ноги сводит от усталости. Иногда во мраке по краям дороги мелькают лица и фигуры… Но я слишком боюсь разглядывать их и слушать чужие истории. Лишь однажды бросаюсь вперед с отчаянным криком:

— Лило!

И светящийся силуэт замирает. Я не могу различить деталей, но чувствую, ощущаю всей кожей — это он, мой принц.

А Лило грустно улыбается:

— Ты совсем не изменилась, любовь моя. А пора бы. Отпусти меня уже… Я причинил тебе столько боли, столько горя… Зачем тебе помнить?

— Но я люблю тебя!

— Любила, — мягко поправляет он. — Сейчас в тебе говорит память. Отбрось прошлое, иначе твое будущее погибнет. И… прости меня, Лале… Каким же я был глупцом…

Он рассыпается искрами, и я падаю на дорогу в изнеможении. Но вместе с почти привычной болью и горечью в моей крови растворяется… облегчение?

— Грустишь? Вот дура, — с чувством произносят над ухом. — Ну, я в тебе не сомневалась.

В испуге вскакиваю на ноги. Никого!

— Что вертишься? — интересуются насмешливо. — Не видишь, что ли? А под ноги заглянуть не пробовала?

Голос звучит так, словно говорящая находится за спиной, но там пусто. Приходится присесть и внимательно вглядеться в дорожку. Она присыпана серебристым песком. Стряхиваю его, всматриваюсь в прозрачный хрусталь… и вскрикиваю.