Блокнот Бенто - Бёрджер Джон - Страница 11

А если рассказ произвел на нас впечатление, то какие-то из этих привычек, что-то из манеры привлекать внимание останется с нами и сделается нашим собственным. Потом мы, вооружившись этим, обратимся к хаосу жизни, идущей своим чередом, в которой скрыто множество повествований.

Это «наследие» и есть то, что я имею в виду, говоря «во что выльется повествование». У каждого рассказчика есть собственный метод. Среди них нет двух одинаковых.

Да, если представить себе, о чем рассказывают сегодня вечером в разных концах земли, если взглянуть на то, во что эти повествования выльются, то мы, полагаю, обнаружим тут две категории рассказчиков: тех, чье повествование подчеркивает важность чего-то скрытого, и тех, которые подчеркивают открытое.

Для того чтобы истолковать эти категории, надо взглянуть на другие события, происходящие в мире.

Детская кофточка ручной вязки, лежащая на кухонном столе, когда мы возвращаемся откуда-то домой. Входная дверь была не заперта. Это явно подарок для нашего внука – ему три месяца, Никаких намеков на то, кто ее связал и оставил в подарок на кухонном столе.

В моих глазах она символизировала тепло. Тепло двух видов. Тепло, которое дает ребенку эта плотная шерсть, если ее надеть. (Вчера на улице было -15 °C) Леще – душевное тепло, на котором держится обычай вязать что-нибудь для новорожденного, существующий между соседями.

На другой день электронная почта сообщила, что вязаная кофточка – подарок от М-Т. Она живет в трехстах метрах от нас, тоже бабушка.

Есть греческая статуя, датированная 500 годом до н. э., изображающая кору (молодую женщину) с заплетенными волосами, браслетом и короной, одетую в шерстяной свитер (высеченный во мраморе) жгутовой вязки – узор, похожий на тот, что выбрала М-Т.

Я познакомился с нею тридцать пять лет назад, когда она была молодой женщиной, Мы, несколько человек, сгребали сено на поле, которое принадлежало ее отцу. У него были большие усы и пристальный взгляд. В повозку с сеном была впряжена кобыла – тракторов не было, да и вообще никакой техники не было, Мы вшестером или всемером нагружали повозку с помощью деревянных вил, а потом ими же раскидывали сено в удушливом сарае. Повторив это четыре раза, мы присаживались в кухне выпить кофе или сидру, а потом разгружали в сарае последнюю повозку.

Нынче М-Т. увлекается компьютерами – вот почему объяснение пришло по электронной почте, Она обожает что-нибудь загружать и отправлять. Я пошел на другой конец деревни, чтобы поблагодарить ее за вязаную детскую кофточку. Стояли сумерки, и в окно ее кухни мне было видно, что там горит свет.

Человеческая способность к жестокости безгранична, Наверное, «способность» – не то слово, ибо оно подразумевает активную энергию, а в данном случае такая энергия не безгранична. Безгранично человеческое безразличие к жестокости, Равно как и стремление бороться с этим безразличием.

Всякая тирания включает в себя жестокость, являющуюся частью системы, Сравнивать одну тиранию с другой в этом отношении бессмысленно, поскольку, стоит достичь определенного порога, за ним ни одна боль не может сравниться с другой.

Тирании не просто жестоки сами по себе, они вдобавок являют собой образец жестокости, а следовательно, своим примером пробуждают способность к ней, безразличие к ней среди тех, над кем тиранствуют.

Василий Гроссман в своей обжигающей, незабываемой книге, написанной в конце 1950-х, рассказывает историю человека, которого реабилитировали после тридцати лет в лагерях.

Нынешнюю мировую тиранию отличает то, что она безлика, Нет ни фюрера, ни Сталина, ни Кортеса, Механизмы ее на каждом континенте свои, режимы принимают разные формы в зависимости от местных исторических особенностей, но общая схема везде одна и та же – круговая. Разрыв между бедными и относительно богатыми становится похож на пропасть. Традиционные ограничения и установки сломаны. Все попытки задавать вопросы поглощаются потребительской массой. Прошлое безнадежно устаревает, В результате люди теряют собственное «я», перестают ощущать себя личностью, а потом, задавшись целью самоопределиться, находят себе врага. Брага – по какому этническому или религиозному признаку его ни выбирай – всегда можно найти среди бедных. И вот здесь эта круговая схема становится порочной.

На экономическом уровне система производит наряду с богатством все больше и больше бедности, все больше и больше бездомных семей, а на уровне политическом одновременно развивает идеологическую базу, с помощью которой обосновывает и оправдывает исключение из общества, а со временем и полное устранение толп новой бедноты.

Вот этот политико-экономический круг и подпитывает в наше время неизменную человеческую способность к жестокости, напрочь стирающей человеческое воображение.

«Вчера вечером звонила знакомая из Вадорады. Плакала. У нее целых пятнадцать минут ушло на то, чтобы рассказать мне, в чем дело. Оно оказалось не особенно сложным, Просто ее подругу, Саиду, схватила толпа. Просто ей вспороли живот и напихали туда горящего тряпья. Просто, когда она умерла, кто-то вырезал у нее на лбу “Ом”». («Ом» – священный звук в индуизме.)

Это слова Арундати Рой. Она описывает убийство тысячи мусульман фанатиками-индуистами в индийском штате Гуджарат весной 2002 года.

«Мы пишем, – однажды призналась она, – на зияющих проемах стен, где когда-то были окна. А люди, у которых окна по-прежнему есть, порой не понимают нас».

Выйди на простор, наблюдай, расследуй, сообщай, переписывай, пиши окончательный вариант, его напечатали, он получил широкую аудиторию – хотя на самом деле никогда не знаешь, какую аудиторию считать широкой, а какую узкой, – стань писателем-полемистом, которому часто угрожают, а также поддерживают, который пишет о судьбе миллионов, женщин, мужчин, детей, пускай тебя обвинят в оскорбительном поведении, продолжай писать, продолжай распутывать другие планы властей предержащих, ведущие к более глубоким трагедиям, которых можно избежать, веди записи, разъезжай туда-сюда по всему континенту, стань свидетелем отчаяния, которое нельзя не заметить, продолжай печататься и заставлять других спорить с тобой, опять и опять, месяц за месяцем, а месяцы складываются в годы, Я думаю о тебе, Арундати. И все-таки то, о чем ты предупреждаешь, против чего выступаешь, продолжается – неостановимо, безжалостно, Продолжается, неподвластное сопротивлению. Продолжается, словно в попустительской, ничем не прерываемой тишине. Продолжается, как будто никто не написал ни единого слова. Поэтому задаешься вопросом: идут ли слова в счет? И порой, наверное, получаешь в ответ что-то вроде: слова здесь подобны камням, которыми набивают карманы связанных пленников, перед тем как сбросить в реку. Давайте проанализируем: каждый серьезный политический протест – призыв к справедливости, которой нет, ему сопутствует надежда на то, что в будущем эта справедливость установится; однако надежда эта – не главная причина для того, чтобы устраивать протест, Протестуют потому, что не протестовать было бы слишком оскорбительно, слишком унизительно, слишком похоже на смерть, Протестуют (а именно: возводят баррикаду, берутся за оружие, объявляют голодовку, берутся за руки, кричат, пишут) с целью спасти данный момент, что бы ни ожидало тебя в будущем.