Возвращение домой.Том 1 - Пилчер (Пильчер) Розамунд - Страница 92

— Ошибиться невозможно. — По его голосу было слышно, что он улыбается. — В восемь. Увидимся.

И он положил трубку. А Джудит продолжала сидеть у телефона, мечтательно улыбаясь, прокручивая в мыслях все сказанное им и вспоминая интонацию его голоса. Он едет. Хочет рассказать ей о Франции. «Я не могу столько ждать». Он хочет видеть ее. Он едет.

Переодеться, принять ванну, промыть волосы после морской воды. Надо поторопиться. С новыми силами она вскочила со стула и побежала вверх по крутой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки подряд.

Джудит сидела у себя в спальне и подкрашивала губы, когда вдруг услышала, как из-за угла завернула машина и остановилась у закрытых ставнями окон бакалейной лавки. Она отложила помаду, распахнула окно и, высунувшись наружу, увидела внизу синий «триумф», из которого вылез длинноногий молодой человек. С мягким металлическим звуком захлопнулась дверца.

— Эдвард!

Он замер, услышав ее голос, потом посмотрел наверх. С высоты он казался коренастее.

— Ты точь-в-точь Рапунцель[49], — заявил он, — Спускайся.

— Я мигом.

Она подхватила свою белую сумочку, кинула последний беглый взгляд в зеркало и вышла из комнаты. Пробежала по пролетам лестницы, отворила синюю дверь и очутилась на улице. На мостовой, еще не успевшей остыть от дневного зноя, лежали длинные тени; Эдвард ждал ее, прислонившись к сияющему капоту своего автомобиля. Он протянул руки ей навстречу, она подошла, и они поцеловались, сначала в одну щеку, потом в другую. На нем были ржаво-красные холщовые штаны, сандалии на веревочной подошве и белая с голубым рубашка апаш. Рукава закатаны до локтей, кожа покрыта густым загаром, а волосы выгорели на средиземноморском солнце.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказала она,

— Ты тоже.

Его простецкий вид успокоил ее и прибавил уверенности; сама она не поддалась искушению вырядиться как на парад и после ванны просто надела чистое бумажное платье, голубое в белую полоску, и белые легкие туфли на босу ногу.

— Завидую тебе, — сказал он, — по-моему, ты умудрилась загореть больше, чем я.

— У нас стояла дивная погода.

Он оторвался от машины и принялся, заложив руки в карманы брюк, разглядывать фасад высокого, узкого каменного дома.

— Как, должно быть, приятно жить в таком чудном месте!

— С этой стороны дом трехэтажный, а сзади — только два этажа, — стала объяснять она. — И комнаты находятся на разных уровнях. Наверно, это потому, что, как и весь город, дом стоит на склоне холма. Кухня находится на втором этаже сзади, и оттуда выходит дверь во двор, где миссис Уоррен выращивает в горшках цветы и развешивает белье после стирки. А сада у них нет.

— Я удостоюсь приглашения войти?

— Конечно, если хочешь. Но дома никого нет. На регбийном поле сейчас летняя ярмарка, и Хетер с родителями пошли туда — кататься на каруселях, сшибать кокосовые орехи[50] и выигрывать призы.

— Розовых плюшевых слоников?

— Вот-вот, — рассмеялась она. — А Джо — это брат Хетер — отправился с друзьями на вечеринку.

— Итак, куда мы отправимся? Какое ночное заведение модно в этом году?

— Не знаю. Может, пойти в «Старый баркас»?

— Отличная мысль! Сто лет там не был. Пойдем и посмотрим, как там. Поедем на машине или прогуляемся пешком?

— Давай пешком, это ведь совсем близко.

— Тогда — en avant![51]

И они неторопливо пошли бок о бок по узкой улице, что шла под гору к спасательной станции и гавани. Джудит вдруг спохватилась.

— Ты чего-нибудь поел? — спросила она.

—Ачто, у меня такой голодный вид?

— Нет. Но я прекрасно знаю, как и ты, что в Нанчерроу ужинают в восемь, поэтому мне подумалось, что ты, вероятно, пропустил ужин.

— Ты права, я не ел, но и не хочу. Я пришел к убеждению, что дома мы слишком много едим. Все дело, видно, в кулинарном искусстве миссис Неттлбед. Для меня загадка, как это родителей до сих пор не разнесло вширь — лопают по четыре раза на дню и не прибавят в весе ни унции!

— Дело все в такой штуке, которая называется «метаболизм».

— Где ты подцепила это ученое словечко?

— О, мы получили хорошее образование в «Святой Урсуле».

— Хорошее образование… — повторил он. — И разве не замечательно — знать, что все это «хорошее образование» уже позади? Когда я закончил Харроу, я поверить не мог, что это конец. Вскакивал по ночам в холодном поту — меня мучили кошмары, что мне предстоит возвращаться в школу.

— Да будет тебе! Неужели все было так плохо? Держу пари, у тебя всякий раз слезы наворачиваются, как услышишь мальчишеские голоса, поющие старые школьные песни.

— Ничего подобного. Хотя, может, так оно и будет, когда мне перевалит за пятьдесят.

Они завернули за угол спасательной станции и вышли на дорогу, ведущую к гавани. В этот прекрасный погожий вечер на улице было все еще людно. Приехавшие на летний сезон курортники прохаживались вдоль края причала, останавливались, чтобы облокотиться на парапет и поглазеть на рыболовные суденышки внизу, лакомясь мороженым или рыбой с картофельными чипсами. Нетрудно было распознать, что эти люди не местные: непривычные к солнцу, они были красны как раки, одеты необычно, а в их речи слышался то манчестерский, то бирмингемский, то лондонский выговор. Было время прилива, и в небе носились полчища прожорливых чаек; кое-кто из местных стариков, все еще живущих в домах у самого порта, вытащил на улицу кухонные стулья и, усевшись, все в черном, громко комментировал происходящее вокруг. Перед «Старым баркасом» вокруг деревянного стола сидела за кружками пива шумная молодая компания — приезжие.

Эдвард состроил недовольную гримасу:

— Надеюсь, внутри не слишком большая толчея. Последний раз я заходил сюда зимой, и тут было пусто, не считая одного-двух стариков, пришедших отдохнуть от своих сварливых женушек. Ну, чем думать да гадать, пойдем посмотрим.

И он первым вошел внутрь, пригнув голову под изогнутой притолокой. Джудит шагнула следом за ним в полутьму кабачка, и ее разом окутали алкогольные пары, застоявшийся пивной дух, запах разгоряченных человеческих тел в облаках табачного дыма и несмолкающий гул веселых, возбужденных голосов. Она не призналась Эдварду в том, что ни разу не бывала в «Старом баркасе»: этот паб мужчины из семьи Уорренов не делили ни с кем из женщин, приберегая для себя. Теперь она с любопытством озиралась вокруг, пытаясь разгадать, что же такого особенного в этом местечке.

— Ну что, — заметил Эдвард. — Удерем отсюда куда глаза глядят или останемся?

— Давай останемся.

— Ладно. Ты стой тут и, если освободится столик, не зевай. А я принесу выпивку. Что ты будешь пить?

— Шенди[52]. Или сидр. Все равно.

— Я возьму тебе шенди.

Он оставил ее и стал ловко пробираться к стойке, орудуя локтями в тесноте и давке и ухитряясь в то же время никого не обидеть и казаться отменно вежливым. «О, извините… Прошу прощения… Я вас чуточку побеспокою…»

Когда Эдвард был уже в нескольких шагах от безучастного бармена, им неожиданно улыбнулась удача — компания, сидевшая за столиком у крошечного, как смотровое отверстие, окошка, беспокойно закопошилась, судя по всему, собираясь уходить. Сама удивившись собственной прыти, Джудит в ту же секунду оказалась рядом с ними.

— Прошу прощения, вы уходите?

— Совершенно верно. Нам пора возвращаться к себе в пансион на холме. Хотите занять столик?

— Неплохо бы присесть.

— Да уж. А то здесь душегубка почище калькуттской гауптвахты[53].

Всего их было четверо, и им потребовалось некоторое время на то, чтобы освободить столик. Как только он освободился, Джудит уселась на узкую деревянную скамью и положила рядом свою сумочку, заняв место для Эдварда.