Иерусалимский покер - Уитмор Эдвард - Страница 86

Тем не менее слепой сказитель не знал, что не он один стал автором этого Священного Писания. Слабоумный писец из сострадания хотел помочь ему и внести свою лепту в творческий процесс.

Маленький Хадж Гарун заглядывал через плечо писца.

И вполне естественно, что слабоумный писец радостно добавлял мысль‑другую от себя то тут, то там.

Нубар лежал на своей самодельной кушетке, положив руку на сердце, и на него капала вода Большого канала. Сердце его трепетало, голова кружилась. Тупая боль бродила где‑то за глазными яблоками. Он начал было читать отчет, лежавший у него на коленях, но уже понял, что слишком ослабел, чтобы продолжать.

Он бросил отчет в огонь.

Ослабел, да. Слаб как цветок, хрупкий албанский цветок, увядающий в ледяном подвале под Венецией, куда загнала его орда варваров, которая стремится к разрушению и хаосу. Хрупкий цветок, подвергающийся постоянным и жестоким оскорблениям примитивных умов, они сидят там у себя в Иерусалиме, абсолютно для него недосягаемые. Слаб от голода, вот‑вот умрет от голода. А во фляге еще есть хоть глоток?

Он полез в рюкзак и вытащил то, что еще оставалось от фляги, теперь размером с крохотную кружечку, в которой еще было на донышке тутовой ракии. Он допил ракию и пожевал края кружечки, нервно откусывая щепки, прогрызаясь ко дну этого последнего воспоминания о Гронке, – из такой фляги пили крестьянские мальчики, работая в полях.

Нубар пристально всматривался в огонь. Варвары наступают по всему фронту, угрожая цивилизации, и все же нечего опасаться вздорных бредней, которые он только что прочел. Это все бессмысленные фантазии, паутина шутовских историй, не имеющих ничего общего с реальностью.

Сокопродавец‑огнепоклонник из Старого города? Голый безымянный паломник, распростертый на полу монастырской пекарни? Безумный священник‑пекарь, громоздящий повсюду хлебы четырех форм?

Смешно.

И потом, промежуток времени немыслимый. С жаркого августовского дня в Иерусалиме в 1933 году до Смирны в 1922‑м, от Бога на воздушном шаре как раз перед Первой мировой до джинна‑астролога в первой половине девятнадцатого века. И наконец, долгий путь в прошлое, к 930 году до Рождества Христова, к пыльным обочинам дорог Ханаана.

Абсурд.

И главный центр притяжения, не кто иной, как Хадж Гарун. Его эпическая сага тысячелетиями ткалась в переулках Иерусалима, переходя от нищего к нищему на базарах, обрастая новыми подробностями. Очередной вороватый бродяга, очередной хитроглазый араб, или бессовестный еврей, или бредящий христианин вплетал в эту сагу свои нити в мифическом городе на вершине горы, где под землей лежала Синайская библия.

Нубар в бешенстве сжал кулаки.

Ложь. Все ложь.

В двадцатом веке – Бог, Стерн? В девятнадцатом – джинн, Стронгбоу? И их глаза говорят, что они отец и сын?

И, хуже всего, это видение – Хадж Гарун в 930 году до Рождества Христова. Хадж Гарун, маленький мальчик, заглядывает через плечо слабоумного писца и замечает, что писец радостно добавляет несколько своих мыслей в подлинную Библию.

Нубар сжал кулаки и взорвался. Он, шатаясь, вскочил на ноги и закричал.

Ложь, все ложь. Они думают, что уничтожат меня, но не выйдет. Я их сам уничтожу.

В ярости он швырнул еще несколько отчетов в огонь, который ярился в яме у его ног. Вокруг него заклубился дым, и он в изнеможении повалился на кушетку.

Он так устал воевать со всеми эти долгие годы, а особенно с тремя злобными преступниками, которые затеяли Великое иерусалимское мошенничество, чтобы лишить его бессмертия. Неужели только потому, что ему нравились игры с переодеваниями, ему суждено было пережить эту катастрофу в Гронке? Трое жутких преступников в Иерусалиме тоже любят переодеваться, он уже давно читал об этом в отчетах. Они все переодевались и веселились, так почему же ему нельзя поносить мундир? И почему он должен всегда бороться со всеми? Бесконечно бороться?

Шаря по карманам халата, Нубар дрожащими пальцами нащупал баночку с румянами и губную помаду. Он вынул их и начал безучастно поигрывать с ними, намазывая лицо то здесь, то там и размышляя, что бы стал делать Парацельс в этом сыром, темном подвале вот таким мрачным вечером. Не обращал бы внимания на ледяные сквозняки и капающую воду и все повторял бы свои опыты с ртутью в поисках уникального стечения обстоятельств, тысячу раз? Две тысячи раз? Три тысячи раз?

Вновь и вновь вдыхал бы тяжелые пары ртути мрачным зимним вечером в Венеции? Вновь и вновь дышал бы своими любимыми парами глубоко под Большим каналом? Мечтал бы о философском камне бессмертия?

Взгляд Нубара упал на ящик, до той поры скрытый горой отчетов, которые он бросил в огонь. Ящик был смутно знакомой формы. Нубар подполз к нему и заглянул внутрь.

Киноварь. Ртутная руда.

Полный ящик киновари из его алхимической лаборатории в башне албанского замка. Воспоминание о тех временах, когда он ставил опыты с ртутью, – ящик прислали сюда вместе с архивами РБУ. Странно, что стоило ему подумать про ртуть, как она тут же объявилась.

Алхимия, по стопам магистра. Неужели это было всего шесть лет назад?

Он хорошо помнил эти счастливые дни и ночи. Долгие часы в одиночестве за рабочим столом в башне замка, где он приобщался к ртути вместе с магистром Бомбастом Фонгеймом Цельсом Парагогенским.

Или Бомбастом фон Го фон Геймом?

Парабомбаст? Парафон? Парагейм и Параго?

Нет, нет, конечно, Параштейн, Нубар Валленцельс Параштейн. Несравненный Параштейн. Что сталось с ним за шесть коротких лет? Куда он делся?

Нубар подтолкнул ящик к яме и смотрел, как киноварь нырнула в ревущий огонь. Дым, туман, мечты. Пары ртути. Новые пары заклубились в подводных архивах Разведывательного бюро уранистов.

Нубар нашел в кармане халата медальон, изображающий Муссолини и Деву Марию, и все вертел и вертел его в пальцах, выискивая сходство между двумя лицами. Он достал три монетки по одной лире, закинул их в рот и стал сосать. Подбросил в огонь еще несколько стопок отчетов.

Чего‑то не хватает. Чтобы ясно видеть в клубящемся дыму и парах ртути, ему нужен третий глаз. Но где его маленький обсидиановый шар, драгоценная сфера из черного вулканического стекла, его примитивный третий глаз?

Потерян. И никогда не отыщется. Он нащупал что‑то круглое в кармане халата – и выхватил.

Сережка, из поддельного лазурита, цвета неба. Камень был похож на яйцо малиновки.

Нубар укрепил сережку на своей ермолке так, чтобы яйцо малиновки свисало ему на лоб. Да, так лучше. Его голова стала увеличиваться в размерах, к нему начала возвращаться сверхъестественная мудрость и проницательность. Он чувствовал, как его мозг растет, разбухая, как яйцо, чтобы объять всю Вселенную и жизнь.

Последние мысли в подземном мире, время пришло. Его левый глаз, глаз, столетиями изводивший мужчин из рода Валленштейнов, автоматически захлопнулся, когда Нубар вспомнил о заклятых врагах, что смыкали вокруг него плотное кольцо.

Ахурамазда,главное доброе божество, тайный владелец Ближнего Востока, известный под именем Стронгбоу, гигантский джинн, который неотступно преследует его с девятнадцатого века. Почему? Почему именно его, Нубара, должен наказать гигантский добрый джинн?

Бог сын его,отец джинна, Сам, в двадцатом веке переодетый мелким контрабандистом и морфинистом по имени Стерн. Несколько лет назад Нубар счел Стерна слишком ничтожным, чтобы всерьез им заняться.

И наконец, Хадж Гарун,этот призрак, живущий вне времени и видевший все, даже создание подлинной Библии.

Нубар улыбнулся, и его правый глаз тоже захлопнулся. В дыму, в клубящихся парах ртути, поднимающихся из ямы, закрыв оба глаза, он наконец мог своим третьим мистическим глазом узреть Вселенную как она есть.