Хельмова дюжина красавиц. Дилогия (СИ) - Демина Карина - Страница 174

— Так и не понял, — Эржбета, урожденная княжна Баторова-Надашди усмехнулась, — в этом самое забавное. Вы изначально были слишком разными. Она раскаялась не в том, что убивала.

— В чем же тогда?

— В том, что ты узнал. И если ты надеешься, что она бы остановилась, то разочарую… невозможно. Мне ли не знать, сколь зависит жизнь от чужой крови… и жизнь, и молодость, и красота…

— Ты не красива.

— Боюсь, дорогой мой бывший зять, многие с тобой не согласятся. Вот королевичу я весьма даже приглянулась… приглянулась бы… потом, позже…

— Увы, почтеннейшая, — отозвался Матеуш, кланяясь, — к дамам вашего возрасту я могу испытывать лишь симпатию, не более того… да и вправду, попахивает от вас.

— Древняя кровь… а вот Миндовг бы меня вспомнил.

— Не сомневаюсь, — Аврелий Яковлевич погладил не то часы, не то сердце, которое от этой беседы успокоилась. — И премного благодарю.

— За что?

— За то, что, панна Эржбета, вы разрешили мои сомнения. Тогда я поступил правильно… хотя нет, правильно было бы обратиться в полицию, и многие остались бы живы.

— Многие кто?

— Люди…

— Люди, — произнесла она, растягивая слога. — Лю-ди… тебе ли, Аврелька, о людях думать… не твой ли отец тебя в матросы продал? И не он один. Эти самые люди, о которых ты так печешься, слабы и ничтожны. Их удел — служить.

— Таким, как ты?

— Таким, как я. Богами над ними поставленным. Или ты не веришь, что всякая власть свыше дается?

Аврелий Яковлевич промолчал. Беседу сию, о богах и власти, о том, кто кому и чего должен, можно было бы вести долго. Но вот подозревал ведьмак, что вышло то время, которое колдовка для разговоров отвела… и Себастьян понял.

Крестничек напрягся, девку свою к себе прижал, словно надеясь хоть так уберечь.

— Но раз тебе люди эти дороги, то спасай, — с улыбкой произнесла колдовка, руку вскидывая. Скрючила пальцы, дернула незримые нити, которые от меток протянулись…

…и ничего не произошло.

Колдовка нахмурилась и вновь руку воздела, вывязала пальцами хитрый жест…

…ничего.

Воздух слабо полыхнул, нагрелся.

— А я говорил, — наставительно произнес Себастьян, — что нельзя самогоном злоупотреблять, особливо в сомнительных компаниях… или не говорил? Это Евстафий Елисеевич придумал листовочки печатать для народного просвещения. А то ж как выходит, панна колдовка, что народец наш зело буйный. Чуть выпьет и за ножи, а полицейскому управлению потом работы… езжай, выясняй, кто и чего сказал, кто посмотрел косо, а кому и вовсе бесы Хельмовы примерещились…

Колдовка захрипела, царапнув рукой горло.

— А в прошлом-то годе и вовсе дурная историйка приключилась. Вздумал один умелец из сосновых опилок самогонку гнать, продавал задешево. Вот людишки-то тою дешивизной и спокусилися. Сколько уж раз народу говорено, что не бывает, чтобы хорошее и за медень, ан нет, не слушают, каются…

— Что ты… — колдовка задыхалась, хватая воздух губами.

И губы эти менялись.

Синели.

Запах мертвечины становился вовсе не выносим, но сквозь эту почти нестерпимую вонь пробивались ноты цветочные, мягкие…

…Ирженина слеза.

…светлое благословение.

— Потравилися массово. Некоторых-то целители спасли, однако же ж были и такие, которые вовсе с концами. И опять же полиция виновата, не уберегла… а что полиция сделает, ежели сам дурак? — ненаследный князь подошел к колдовке и, за плечи взявши, тряхнул хорошенько. — Знаете, больше всего я боялся, что удобного случая не представится… пить вы не пили, за общим столом не ели… береглися…

— Ты…

— Я, панна Эржбета, я… чтоб вы знали, до чего тяжко эта ваша Ирженина слеза в перваче растворялась… всю ночь баламутил… но ничего вышло, правда?

— Ты… не понимаешь… теперь…

— Отойди, Себастьянушка, — Аврелий Яковлевич положил ладонь на плечо старшего актора. — Сейчас и вправду начнется…

Болотная лилия.

Мокрая земля, кладбищенская, жирная, которая рассыпалась комьями, скатываясь с лезвия лопаты… и чернела яма, прорываясь в полу. Белыми червями торчали из нее корни…

…или не корни, но волосы?

Побеги-пальцы пробивались сквозь мрамор, тонкие, с черными полукружьями ногтей… шевелились, росли, вытягивая тонкие запястья.

— Дай, дай… — шелестело, и шелест этот заставил колдовку отступить. — Дай…

…мутило.

От слабости.

От страха, не за себя, но за Лихо, что появился, хотя ж Себастьян просил Аврелия Яковлевича братца услать куда-нибудь… проклятый ведь…

Мутило от тьмы, которая собралась под ногами, и пол, недавно выглядевший надежным, истончался. Того и гляди, прорвется, выплеснет…

Тьма полнилась белесыми рыбами потерянных душ, которые чуя слабость хозяйки подымались из самых глубин к поверхности.

Больше и больше.

Беловолосые, одинаковые…

…с раззявленными острозубыми ртами, с пустыми глазницами, но все одно зрячие, жадные.

— Вы… — колдовка отступила, держась руками за горло. — Вы думаете, что справитесь сами? Справитесь с ними?

Она слышала их шепот, будто ветер над мертвым морем… будто голос иного запретного мира, который был тих, а все одно оглушал.

— Мы попробуем…

— Попробуйте, — она вдруг рассмеялась и, раскинув руки, сказала. — Свободны! Слышите, вы?! Я, силой своей, кровью своей…

Кровь проступала сквозь кожу, красное сыпью, нитями, что сплетались в ручьи, а ручьи лились на пол, некогда ровный, но ныне пошедший прорехами, словно гнилая ткань…

— …даю вам свободу… всем вам…

Колдовка запрокинула голову и захохотала.

Смех ее, безумный расколол темноту, выпуская сонмы гневных душ. И те взвились вихрем, воем, налетели поземкой…

— На алтарь! — бас Аврелия Яковлевича потонул в крике призрачной бури. И сам он, ведьмак, оказался вдруг связан путами старого дома, корнями его, на которых разевались жадные до чужой жизни рты…

— На алтарь! — Себастьян пихнул к алтарю застывшую Клементину…

Его Высочество подхватил Эржбету и Габрисию… Мазена и без подсказки бросилась к алтарю, которого призраки сторонились.

…не успели бы.

…несколько шагов, но все одно не успели бы, потому как души… потому как голод и гнев… сама тьма, слишком долго служившая той, которая ныне лишилась сил…

— Стойте, — раздался тихий голос. — Стойте…

И белесое марево замерло.

— Стойте, — повторила эльфийка, вытянув руку. Тонкие пальцы почти касались рыхлой ноздреватой стены, и та колыхалась, то отползая, то подаваясь вперед, словно ластилась.

Эльфийку же окутывало пламя, белое и холодное, преобразившее черты ее лица, в котором не осталось ничего человеческого.

И Себастьян отвернулся, не способный смотреть на это лицо. Древнее добро не менее беспощадно, нежели зло…

Пламя сжигало гнев.

И хлопья душ оседали на пол.

Они больше не кричали, но лишь плакали, и голоса их сводили Себастьяна с ума. Кажется, не только его. Матеуш побледнел, заткнул уши, но это не спасало от призрачных слез. Габрисия шептала, кажется, молитву. Мазена держалась… не надолго их хватит.

— Хватит, — сказал кто-то. — Они не виноваты… они просто устали…

Белое пламя гасло. А Ядзита, подняв юбки, решительно ступила на пол.

— Я слышу вас, — она села на пол и протянула руку. — Эржбета, твой блокнот с тобой? Дай мне, пожалуйста.

— Зачем?

— Я запишу имена… не бойся, они тебя не тронут. Верно? Они просто хотят, чтобы о них вспомнили…

Поверила ли Эржбета, Себастьян не знал, но стиснув зубы, она ступила на белое покрывало.

Шаг.

И второй.

Смех колдовки вязнет в шелесте чужих голосов. И кажется, если Себастьян прислушается, если даст себе труд сосредоточиться, то он тоже услышит.

Имена.

Всего-то… или он не понимает чего-то? Имя — просто имя… звук… и жизнь. А светлые глаза Ядзиты вовсе побелели. Туман обнял ее, лег невестиною фатой на рассыпавшиеся волосы, укрыл шалью плечи. Туман и вправду не причинит ей вреда.