В огне аргентинского танго - Алюшина Татьяна Александровна - Страница 38

– Пошли, – согласилась Лиза, решив ничего ему не рассказывать.

Обед не просто удался, а восхитил Лизу, не устававшую нахваливать великолепную рыбу и таланты кулинара. А Вера все уговаривала съесть еще и еще, мужчины поддерживали радушную хозяйку, и Лизавета, не в силах отказать, налопалась так, что еле дышала.

– Слушайте, я же двигаться не могу, а мне же ехать пора уже! – возмутилась она в конце обеда.

– Ну у тебя еще есть время передохнуть, – рассмеялся Протасов. – Спасибо, Верочка накормила от души. Очень вкусно было.

– Да пожалуйста, и с большим удовольствием, – порадовалась Вера и спросила: – Так можно собираться?

– Конечно. Но можно не торопиться.

– А куда им собираться? – поинтересовалась Лиза, когда они с Глебом вышли из кухни и поднимались наверх.

– Они с Колей отвезут тебя в Москву, а заодно навестят своих детей. Их мальчишки оба поступили в институты и живут там с бабушкой.

– А почему ты меня не отвезешь?

Он помолчал, открыл перед ней дверь в спальню, пропустил вперед, зашел следом, прикрыл дверь и только тогда ответил:

– Я не езжу в Москву.

– Почему? – став вдруг сосредоточенной, спросила Лиза.

– Я не могу там находиться. Слишком многое связано с Алисой и с теми месяцами ее болезни, – сказал он тоном, дающим понять, что тема закрыта и больше не обсуждается. И, помолчав несколько секунд, улыбнулся и предложил: – Давай полежим.

– Давай, – помолчав в свою очередь и поразглядывав внимательно выражение его лица, согласилась Лиза.

И забралась на кровать и принялась устраиваться поудобней, подкладывая под спину подушки. Глеб тоже прилег, повернувшись к ней, подпер голову рукой, подождал, пока она перестанет возиться, устроившись окончательно.

– Я хотел с тобой поговорить о том, что ты мне тогда ночью кричала, – неожиданно заявил он.

– Я не стану извиняться, Глеб, – тихо, но твердо предупредила Лиза.

– А я не жду и не хочу, чтобы ты извинялась, – покачал он головой. – Думаю, что многое из того, что ты сказала, правда. Я хотел спросить, ты на самом деле думаешь, что душа живет после смерти и что-то чувствует, и на нее могут влиять наши поступки и мысли?

– Я изучала большое количество разных материалов и научных работ на эту тему и разговаривала со священниками, и не только православными, и уверена, что это так.

– Почему ты так сильно заинтересовалась этим вопросом? – расспрашивал он. – Ты тогда сказала: «Я хорошо знаю, что такое терять младенца, родного человечка!»

– Ты помнишь все, что я тогда сказала? – почему-то вдруг сразу став закрытой и отстраненной, спросила она.

– Дословно, – подтвердил Протасов и повторил: – Каждое твое слово, каждую интонацию. Кого ты потеряла, Лиза? И кто скорбел так, что «выжженное поле вокруг себя оставил и гробил жизни родных и близких»?

Лиза молчала. Смотрела сосредоточенно на него, думала и молчала. Протасов не торопил и не задавал больше вопросов, понимал: либо она решится довериться, откроется ему, либо нет, и тогда весь сегодняшний день он не так понял, и ее не понял, и не почувствовал по-настоящему. Ошибся. Фатально ошибся.

Она отвернулась от него, посмотрела за изножье кровати, в холодный камин на кучку золы от прогоревших ночью дров…

– Я была в секте, – ровным голосом сообщила Лиза.

– В какой секте? – обалдел Протасов, ожидавший чего угодно, только не такого заявления.

От неожиданности он сел на кровати, придвинулся к ней поближе и всмотрелся в ее лицо.

– В настоящей секте, – посмотрела на него Лиза. – В жесткой, тоталитарной, страшной секте.

– Но… – растерялся как-то Глеб, – Кирилл никогда мне не говорил об этом.

– А почему он должен был тебе говорить? Каким бы ты ему ни был близким другом, но это не его тайна, и произошла она с близкими ему людьми и задевает слишком многие аспекты их жизни. Это то, что следует скрывать.

– Почему? – недоумевал Глеб.

– Ты руководитель, я пришла наниматься к тебе на работу, и ты узнаешь, что я была в секте, ты возьмешь меня? – принялась объяснять Лиза ровным, спокойным голосом. – Даже если тебя уверят, что я там находилась недолго и потом прошла курс реабилитации, возьмешь? А если это какая-то ответственная работа, например, медицина или преподавание и так далее?

– Не возьму, – вздохнул Протасов и добавил: – Даже если должность, на которую ты претендуешь, не такая уж ответственная.

– Вот, – кивнула Лиза и замолчала на какое-то время, уставившись в холодное нутро камина.

А потом стала рассказывать таким же ровным, почти механическим голосом, не окрашенным эмоциями, каким недавно говорил и сам Протасов, каким говорят многие, когда повествуют о чем-то наболевшем, личном, измучившем и до конца не отпустившем.

…Лизонька Потапова жила в замечательной счастливой семье – с любящими папой и мамой, с бабушкой и дедом и прекрасным летним временем в их доме; а когда ей было шесть лет, у нее появился младший братик Павлуша. Его так все ждали, готовились, Лиза разговаривала с братиком еще у мамы в животике, и когда он родился, все были очень, ну очень счастливы!

Павлуша рос таким здоровеньким и замечательным мальчиком – плакал мало и давал маме с папой спать по ночам, и еще он постоянно улыбался, когда Лиза подходила к его кроватке. Она очень любила Павлушу и играла с ним, и могла поменять памперс, и держать его на руках, когда сидела. Потом он начал ползать, и Лиза играла с ним часами, ползая рядом на полу.

Он так звонко хохотал и хватался своими пальчиками за ее пальцы, и грыз все подряд, когда у него начали резаться зубки. И так смотрел на нее иногда внимательно, и обнимал своими ручонками, и целовал, и Лиза любила целовать его в пухлые нежные щечки.

Павлуша был такой замечательный братик, и она очень, очень его любила. Но вскоре проводить с ним так много времени, как раньше, уже не могла, в жизни Лизы настал важный момент – она пошла в школу, в первый класс!

Ей очень нравилось в школе – все! И учителя, и парты, за которыми надо было сидеть, и уроки, и красивая форма, и новые ребята, с которыми теперь они стали одноклассниками. Лизонька утром первой вскакивала от звонка будильника и бежала к родителям будить и поторапливать собираться, чтобы не опоздать в школу.

Но продлилась ее учеба недолго – чуть больше двух недель.

Однажды утром Лиза проснулась оттого, что кто-то дико, страшно кричал! Так ужасно кричал и выл, что Лизонька перепугалась насмерть и принялась плакать, и ей хотелось забраться под кровать и спрятаться там от этого жуткого крика, переходящего в страшный вой. Она даже немножко описалась от страха и оттого, что пора было идти утром писать. И тогда она решила, что все-таки надо идти в туалет, и вышла из своей комнатки.

Из спальни родителей и доносился этот страшный звук, и Лиза решила, что с ними там случился ужас ужасный, и побежала их спасать.

– Мама! Папа! – кричала Лиза, забегая к ним в комнату.

Но тут ее перехватил папа, поднял на руки, прижал к себе и вынес из спальни, и из-за его плеча Лиза увидела, как сидит на кровати мама в ночной рубашке с всклокоченными волосами, держит на руках Павлушу, раскачивается из стороны в сторону и воет чужим, незнакомым, ужасным голосом.

– Папа, а что с мамой, почему она так кричит? – шепотом спросила Лиза.

– Павлуша заболел, и она сильно расстроилась, – сказал папа и объяснил еще кое-что: – Ты пока в школу не пойдешь. Сходи в туалет, умойся и оденься. И посиди пока в своей комнате, не выходи, ладно, Лизонька? – попросил папа, а Лиза кивнула. – Я тебе туда еду принесу.

Папа подождал, пока она сходит в туалет, почистит зубки и умоется, отвел ее за ручку в детскую и ушел. Мама уже так страшно не кричала, но все время что-то говорила одним и тем же голосом, громко. Лиза пугалась очень этого ее голоса. Пришел папа, но завтрак ей не принес, а привел с собой их соседку, тетю Зою, которая увела Лизу к себе и там накормила завтраком и напоила вкусным чаем. Она смотрела на нее, пока она ела, качая все время головой, плакала и вытирала платочком слезы. А после обеда приехала тетя Валя, забрала Лизу и увезла к ним домой.