Дикари - Мож Роже - Страница 81

Наконец началось шествие гладиаторов: все они были одеты в пурпурные хламиды[85], отделанные золотым шитьем, за каждым следовал один или несколько рабов, которые несли оружие, щиты и кольчуги – все новое и сверкающее. Эта когорта вышла на арену из центрального выхода, находившегося на южной стороне амфитеатра. Процессия пошла вдоль стены, вызывая крики «Виват!» у тех, кто узнавал и приветствовал свою любимую гладиаторскую школу, и, напротив, проклятия тех, кому эти школы не нравились.

Уверенные улыбки победителей цвели на лицах этих людей, несмотря на то что многие из них испытывали страх накануне сражения, но очутились здесь, чтобы избежать наказания или нищеты. На эти улыбки отвечали сидевшие на скамейках и в ложах римские женщины всех сословий, которых гладиаторы заставляли вожделеть. Эти женщины, отдававшиеся им даже в помещениях школ, были их наградой вместе с серебряным блюдом, наполненным золотыми монетами, которое получал победитель. Тот, пока рабы волокли по песку труп его врага, совершал триумфальный бег вокруг арены, демонстрируя блюдо толпе...

Фракиеу ростом более двух метров открывал шествие. Его выбрали, зная вкусы Цезаря, которому нравились представители этой расы. За ним следом шли четыре карлика, ковыляя на своих коротеньких ножках, они были вооружены мечами и сетками, сделанными под их рост, двое из них изображали ретиариев. Их кукольные трезубцы вызывали смех трибун.

Фракиец со своими карликами подошел к императорской трибуне. Гигант остановился, замерла и вся воинственная колонна. Он повернулся к императору и, подняв в установившейся тишине руку, прокричал звучным голосом ритуальное заклинание: «Ave, император Цезарь... идущие на смерть приветствуют тебя!» В этих трех последних словах для римского гения?завоевателя был заключен культ силы, который и был его истинной религией.

Цезарь показал жестом музыкантам, державшим трубы и рожки, чтобы они дали сигнал к началу схваток. Повинуясь звуку духовых инструментов, колонна бойцов распалась на группы по всей длине дорожки, шедшей вдоль арены, в соответствии с заранее отрепетированным порядком.

Одновременно чиновники, обслуживавшие игры в качестве арбитров, смешались с этими группками, чтобы распределить гладиаторов по двое и чертой, которую они проводили длинной палкой на песке, ограничить площадку для сражения каждой пары. Они проверили лезвия мечей, чтобы убедиться, что те не притупились. Эти судьи останутся рядом с соперниками, следя за каждым их шагом, чтобы удостовериться в истинности происходящего и в том, что противники не вошли в тайный сговор. Если же они заподозрят что?то похожее, лорарии, стегальщики кнутом, готовы тут же высечь по их приказу любого мошенника или просто того, чье рвение, по мнению судей, было недостаточным. В этих случаях арбитры кричали стегальщикам: «Бей!» или даже «Задуши его!» – в зависимости от ситуации...

На непрерывные крики с арены трибуны ответят радостными восклицаниями тех, кто увидит, как гладиатор, на которого они поставили, всаживает свой меч в тело противника. «Хабет!» (Он попал!) «Хок хабет!» (Вот здорово ударил!)

И вот наконец комичные фигуры в костюмах Харона, перевозчика в аду, и Гермеса?психопомпа[86] с тяжелыми кувалдами в руках. Когда кто?нибудь из сражавшихся падал недвижимым на песок, они подходили и ударом своих инструментов удостоверялись, что те действительно мертвы...

Итак, все персонажи были на месте, спектакль начался, мечи скрестились, первые удары вызвали первые крики толпы; на глазах Металлы, сидевшей в боевых латах в первом ряду ложи владельцев гладиаторов и неподвижной как статуя, на песок пролилась первая кровь.

Ее бесстрастное лицо со знаменитым шрамом было обращено к колючей ограде, за которой вот?вот должна была показаться клетка подъемника.

* * *

Клетка была полна мужчин и женщин, они пели странную протяжную мелодию. Христиане возносили молитву Христосу, идя навстречу своей ужасной смерти, и это пение терялось среди восклицаний и шума трибун, вызывая то здесь, то там лишь взрывы смеха.

С пересохшим ртом возница напряженно искала силуэт Алии среди жалкой кучки людей за решеткой. Служащие бестиария в форме, отделанной леопардовыми шкурами, подняли одну из боковых стенок клетки. Прижимаясь друг к другу, как животные в стаде, ослепленные светом, оглушенные дикими воплями несущимися со всех сторон, христиане ступили на песок, который должен был вскоре пропитаться их кровью. Те, кого наставляли прощать, быть милосердными и ласковыми, лицом к лицу столкнулись с нечеловеческой радостью своих мучителей, тысяча которых собралась под велумом.

Еще какое?то время Металла нетерпеливо искала среди них прекрасную Алию. И вдруг, в одно мгновение, с ослепительной молниеносностью, вознице открылось, что Рим, цирк, лошади, оружие, смерть или жизнь, которую надо было отвоевать на арене, – во всем этом в действительности нет и не было для нее смысла. Пока Алия была около нее, пока она слышала, как та пела, расставляя в вазе цветы, собранные в саду, пока она чувствовала тепло ее тела, лежащего рядом в кровати, пока встречала, возвращаясь из амфитеатра, улыбающуюся ей молодую девушку, Металла продолжала жить, и жить той жизнью, которую уготовил ей Менезий, с ее дорогостоящими лошадьми, с колесницами, сделанными из редких пород деревьев, и с трупами всех тех, кого она пронзала своим копьем; в глазах Города – короля мира, для которого цирк был всем, она была королевой цирка.

Но как только у нее отняли Алию, от всего этого осталась лишь одна оболочка, а грандиозное действо, разворачивающееся вокруг нее, превратилось в бессмысленный маскарад.

Христиане все еще стояли группкой, взявшись за руки, и тихо пели, и Металле с неоспоримой очевидностью стало ясно, что, обреченные на близкую смерть, они одни – живые в этом амфитеатре, в то время как тысячи мужчин и женщин, бесновавшихся на трибунах, – лишь пустые оболочки, не несущие в себе ничего от настоящей жизни.

Этот новый амфитеатр превратится в руины, бестиарии замрут в безмолвии, конюшни станут пустынными, гладиаторы, боровшиеся друг с другом, обратятся в привидения, а ветер унесет голос жестокого народа.

Слова Сертория, произносимые им во время тайных собраний в катакомбах и повторяющие слова Того, кто погиб на кресте между двумя ворами, были и Правдой и Жизнью; эта же Истина жила в мужчинах и женщинах, которых сейчас должны были сожрать хищники. Эти слова открыли Металле то, что у нее есть душа, о чем она не подозревала раньше. И это открытие было плодом ее любви к Алии и любви, которую Алия питала к ней. Теперь Металла была в этом уверена, потому что в сердце молодой девушки жили слова Христоса, который сам был любовью...

В душе Металлы снова затеплилась надежда, потому что Алии не было среди тех, кто готовился умереть.

* * *

Последних умирающих гладиаторов унесли в сполетарий, дорожка была освобождена для колесниц с возничими. Сначала на ней появились восемь двукопытных упряжек, составленных из галльских рабочих лошадей, которые шли в ряд, волоча за собой бороны, сглаживая окровавленный песок, взрытый ногами сражавшихся. Рабы, шедшие за боронами, следили, чтобы на дорожке не осталось ни одного обломка от доспехов или мечей, которые могли бы поранить лошадей.

Когда они сделали полный круг и арена, приведенная в порядок, казалось, забыла об ужасных сценах, на ней только что разыгравшихся, рабы с лошадьми, запряженными в бороны, исчезли, и появились первые боевые колесницы, оснащенные боковыми горизонтальными лезвиями, они выехали галопом из главного входа; лошади, которых уже несколько дней кормили одним овсом, подняли копытами тучи песка.

Двенадцать упряжек перегоняли друг друга. Мерились силой, пытались определить решимость и силу противника. Одни нападали, заставляя противников прижиматься к окружавшей дорожку стене, чтобы избежать их грозных лезвий. Лезвия колесниц, возница которых промахивался, бросив дротик, с ужасным скрежетом ломались об ограду. А без них колесничий становился добычей для всех остальных.