Дикари - Мож Роже - Страница 66

Зло этой доброты заключалось в том, что она позволяла и здесь, и в других местах интриговать тем, кто, находясь в его окружении, не имел столь доброго сердца...

Приглушенный шум бесед тех, кто ожидал царственного появления, был прерван, все головы повернулись к другой двери, через которую вошел Домициан, младший брат Цезаря, второй сын покойного Веспасиана. Он был на десять лет младше Тита. Когда Домициан бывал в Риме, он всегда первым приветствовал своего брата, появлявшегося из императорских покоев, чтобы все знали о силе и постоянстве его братских чувств. Домициан выходил из своей простой двери и шествовал, предваряя выход императора, сквозь приемную залу, заполненную знатью: он выслушивал тех, кто хотел его попросить об услуге или участии, даже о льготе, и останавливался перед покоями Цезаря.

Домициан был красив и следил за своей внешностью, но его беспокойство по поводу слишком красного цвета лица и ранней плешивости было несоизмеримо меньше, чем то неприятное чувство, которое испытывал оттого, что он лично не занимает трон.

Он не торопясь прошел вдоль комнаты, пожимая чьи?то руки, обнимая кого?то с добрыми пожеланиями, чтобы дать возможность Лацертию, уже пробиравшемуся к нему, подойти поближе. Когда он наклонился к противнику Лепида и Менезия в трибунате, чтобы обнять его, это выглядело естественно.

– Галл уже в Большой тюрьме, – шепнул ему на ухо Лацертий.

– Это хорошо, – ответил ему Домициан, сопровождая слова дружеской улыбкой. – А что от Палфурния?

– Он уверяет, что с Мнестром покончено.

– Еще лучше, – прошептал Домициан и тут же, выпрямившись, воскликнул громким голосом: – Ты хороший кандидат, Лацертий, и ты победишь, я в этом уверен! – Он наклонился, чтобы дружески похлопать его по плечу, прошептав на этот раз: – Чтобы все было кончено и с самим Палфурнием. Сейчас самое время...

Таким образом, приказав убрать человека из Помпеи, который помогал ему в его делах против Менезия и его наследника, Домициан, улыбаясь, завершил свой обход прихожей как раз перед тем, как две створки дверей императорских покоев открылись.

– Император Тит Цезарь!

При этом оповещении мажордома установилась тишина, головы повернулись к входившему Титу, облаченному в шелк и золото и красивому, как кумир. Те, кто пришли с прошениями, подняли их так, чтобы они были видны секретарям, следовавшим за сувереном и собиравшим бумаги в корзинку.

– Мой брат! – сказал Цезарь, обнимая Домициана. – Я всегда с одинаковой радостью вижу тебя здесь каждое утро...

– Ты знаешь, что я разделяю твои радости, – соврал Домициан.

Цезарь все еще держал его руки в своих.

– Это действительно правда, брат мой? – спросил Тит с некоторой грустью в голосе. – Ты первый среди тех, кому я ни в чем не могу отказать, никогда не забывай об этом... Не делай ничего не посоветовавшись со мной и не слушай тех, кто будет говорить обо мне плохое...

– Никто так не говорит и не думает! – возразил Домициан, облекая свою новую ложь в улыбку.

Цезарь в последний раз посмотрел на младшего брата и прошел дальше, приветствуя собравшихся:

– Ave, Попидий!.. Ave, Цериалис! Спасибо за то, что ты сделал в Нарбоннской провинции. Мне прочли твой доклад на этих днях, и все остались очень довольны... Ave, Истацидий! Смерть твоего отца очень огорчила меня, мы будем помнить о нем как о честном человеке... Ave, Теренций! Твоя поэма, посвященная празднествам Цереры, очаровала меня, я тебе завидую, поэтому поздравляю с успехом... А! Лацертий!

Человек Домициана, растолкав всех локтями, появился перед сувереном.

– А готов ли ты к играм? – воскликнул тот. – Внимание! Твой противник Лепид и его галл скоро возьмут над тобой верх, если верить тому, что мне сказали... Они обещали выставить пять тысяч диких животных и десять тысяч гладиаторов! Ты поступишь так же, Лацертий?

– Я не думаю, Цезарь, что галл Сулла сможет сдержать свои обещания... Он со вчерашнего дня содержится в Большой тюрьме!

Тит нахмурил брови, услышав имя Суллы, которое напомнило ему о неожиданном исчезновении прекрасной Манчинии.

– Что ты сказал? Сулла? А почему?

– Я боюсь, как бы он не был обвинен прокуратором в подделке документов о наследовании Менезию, – непринужденно сказал Лацертий, искусно скрывая свой интерес к данному вопросу. – Но я обязуюсь взять на свое содержание всех людей и животных, которых он привез в Рим! – поспешил добавить он.

Раздосадованный, Цезарь остановился перед Лацертием, все, стоявшие вокруг, внимательно их слушали. Игры были страстью Тита, который после открытия не пропускал ни одного аренного дня.

– А Металла? – спросил император Рима, который знал по именам всех звезд цирка. – Что будет с ней? Если возница Менезия в уже назначенный день не побьет карфагенянку, то плебс взбунтуется и подожжет заново отстроенный амфитеатр! И я должен сказать, что сердцем буду с ними...

– Не беспокойся, Цезарь! Металла, вместе со всем имуществом Менезия, находится под секвестром. Она вновь становится рабыней, и я уже начал переговоры с должностным лицом, отвечающим за сохранность имущества, о ее покупке. Тогда она будет сражаться по моей воле!

– Если она будет биться, – произнес какой?то голос позади Цезаря, – то не в твоих интересах, Лацертий!

Тит обернулся. По тоге он узнал молодого адвоката: маленький рост и неприятный голос делали его смешным, он с яростным и решительным видом протягивал ему прошение, перевязанное шелковым шнурком.

– Окажи милость, Цезарь, тебя все зовут Доброжелатель, брось взгляд на это прошение, защищающее бывшего офицера Суллу, незаконно обвиненного в получении наследства и подделке документов! – вскричал Гонорий, сопровождая слова энергичным жестом. – Что же касается Металлы, о Цезарь, то будь уверен, что она выйдет в назначенный день сражаться. Но выйдет она под именем Суллы и в память о Менезии, как свободная женщина! Сегодня утром я предоставил суду все бумаги для срочного вынесения решения. На основании известного постановления, обнародованного при третьем консулате Антония, рабы, освобождение которых было произведено наследниками, сохраняют свободное состояние даже в том случае, если впоследствии освободившие их на юридическом основании лишаются своего имущества по каким?либо причинам!

Нестомарос был мертв, Сулла заключен в тюрьму; однако, бесстрашный перед императором Рима, гордый, как Артабан[77], уверенный в своих словах, адвокатик Гонорий, сын Кэдо, начал один борьбу с могучей кликой Лацертия и дошел до самой императорской приемной.

Сцена, разыгранная молодым человеком, развлекла Тита, он улыбнулся, взял прошение в собственные руки, перед тем как передать его одному из своих секретарей. Это было большой честью.

– Вот человек, который верит в силу закона, – шутливо сказал он. – Ну, вот видишь, Лацертий, жива еще добродетель в Риме, несмотря на его неприглядные внешние проявления... Я прочту твое прошение, молодой человек, – сказал он, обращаясь к адвокату. Он уже собирался идти дальше, как вдруг обернулся к претенденту на должность трибуна: – Ты удачлив в делах, Лацертий, как я вижу, но не будь слишком жесток к своим противникам. Надо сдерживаться, когда побеждаешь, не забывай об этом...

Глава 26

Гонорий у угольщиков

Группа из восьми рабов?угольщиков шла по лесу, ведя за собой двух ослов, на одном были нагружены орудия труда и съестные припасы, а на втором – пустые мешки, предназначенные для древесного угля.

Одному из этих восьмерых, который шел последним, показался между деревьями, в подлеске, силуэт человека, привязанного к стволу. Он отстал от группы, чтобы проверить, не ошибся ли.

Подойдя к большому и красивому ясеню, он действительно увидел молодого человека с распухшим лицом, в разорванной и грязной тунике, с головой, упавшей на грудь, крепко связанного и либо заснувшего, либо потерявшего сознание, либо мертвого.

Угольщик поднял его голову и, убедившись, что шея не окоченела и глаза были просто закрыты, понял, что человек жив. Он приложил ухо к груди привязанного и услышал, как равномерно билось его сердце.