«Рубин» прерывает молчание - Петецкий Богдан - Страница 33

В круге света, под одной из ближайших ламп показалась фигура человека, увенчанная шлемом, напоминающим изогнутый полукругом цилиндр с прямоугольным вырезом для глаз, носа и рта. Стражник! Он должен был заметить меня порядочно времени тому назад.

Я отошел от стены и вышел на освещенное пространство. Только теперь я увидел перед собой широкие ворота в замыкающей набережной стене. К ним вел поднимающийся к городу пандус, наверняка плоскость, по которой спускались на воду лодки и небольшие корабли. Быть может, были проходом и для пешеходов. Как бы то ни было, ворота были закрыты все равно. Их гладкие плиты поблескивали в свете рефлекторов. В одном из двух крыльев я заметил чуть приоткрытую калитку. Не было больше сомнений, что я попал наконец-то в нужное место. Но стражник знал об этом так же хорошо, как и я. Когда я чуть-чуть изменил направление, он шевельнулся и сделал два шага в мою сторону, особо не спешил.

— Уже поооздно, — запел он мягко. — Очень поооздно…

Я послал наилюбезнейшую из моих улыбок, делая одновременно правой рукой широкий жест, который должен был объяснить ему, откуда я тут взялся. Не ожидая результатов этих операций, я повернулся и пошел прямо в направлении ворот. Через несколько шагов я снова оглянулся и снова улыбнулся, потом незаметно ускорил шаг. На ходу я ломал голову, когда он двинется за мной. Пандус поднимался мягко, я уже видел широкую, покрытую какой-то тканью ручку у замка, узкую щель, из-за которой шел слабый свет, золотистые, словно полированные планки. Тишина. Стражник не двигался со своего места на набережной. Наконец, я почувствовал под пальцами губчатое покрытие ручки, толкнул легко дверцу и поставил ногу на широкий, едва обозначенный порог. В тот же самый момент, я увидел перед собой знакомый шлем и услышал певучий голос, полный мягкого упрека.

— Ты опоздааал…

На этот раз я оказался не на высоте.

Я шарахнулся назад, как от удара, врезался плечом во фрамугу калитки, роняя сверточек, который все время стискивал подмышкой, и с размаху уселся на бетонной плите. По крайней мере, хотя бы раньше, чем я еще осознал, в чем дело, я смог спеть тоном чуть выше, чем применяемый обычно:

— Извиняюсь…

Никто не ответил. Я подождал секунду и, не поднимая головы, начал собираться. Не слишком поспешно. Мне требовалось время… Оно мне требовалось более чем когда-либо. В конце концов я мог войти в город среди бела дня и позволить провести себя в какое-нибудь центральное управление. Если я поступил иначе, то это только потому, что мы не имели никакой гарантии, не хотят ли Новые, не считаясь с последствиями, поставить все на карту, как они однажды уже поступили. Многое за то говорило, что нужно узнать их немножко получше, прежде чем переходить к действиям. Нельзя было исключить и возможности сделать свое дело втихую, путем похищения Виандена. Если он действительно находился в этом городе, его жители не имели повода содержать его как обычного узника. Ему попросту некуда было убежать. Все эти выводы были связаны с проникновением вглубь стен. Перечеркнуть все эти возможности обычной оторопью и нападением было таким идиотизмом, что я едва не разразился истерическим смехом. Но внезапно я перестал бояться. Меня охватила чистейшая злость. Я встал, отряхнул с моих плеч флаги и решительно двинулся вперед. Я прошел через калитку и еще несколько метров быстрым шагом, то есть до места, на котором поперек моей дороги выросла фигура человека в цилиндрическом шлеме.

— Куда идешь?

— Извиииняаааюсь, —… повторил я. Он присмотрелся ко мне внимательней. Я помолчал немного в надежде, что он скажет что-либо, на что я смогу ответить, но ничего такого не произошло. Мы стояли друг против друга, и я видел, как его постепенно начинает тревожить неясное пока подозрение.

— Доомоой, — рискнул я наконец, — я живу в Пеервооом Поорту…

Стражник отступил на шаг. Секунду он мерил меня взглядом, потом сказал:

— Ведь ты опооздааал…

В его голосе слышалось полное изумление.

Все указывало на то, что мне нужно его чем-то занять, что-то сделать, вызвать такую ситуацию, которая вынудит его говорить. Я был приготовлен давать ответы. Не завязывать разговор. Это была почва, на которой я смог споткнуться, даже не зная этого. Я ее боялся.

Машинально я потянулся к левому боку и обнаружил отсутствие своего узелка. Я обернулся, возвратился к воротам и наклонился, поднимая пропажу. Я слышал, что человек в шлеме поспешил за мной, но умышленно не обратил на это внимания. Я выпрямился и пробовал блузу, которая развернулась во время падения, придавая ей первоначальные очертания, я сложил рукава и взялся за воротник, когда услышал что-то похожее на подавленный вздох или стон. Я глянул в сторону стражника и онемел. Он стоял с вытянутой вперед головой и всматривался в мою чешуеобразную блузу широко открытыми глазами. Плечи у него опали. Он обмяк, словно из его тела убрали все кости. Его губы шевельнулись, из них снова выплыло не то рыдание, не то какое-то отчаянное зевание. Не было сомнений, что он взволнован до глубины души, и что в такое состояние его привел вид костюма, взятого у человека, который ночью пересекал щетинистые степи этой планеты.

Я вернулся к прерванному занятию, поместил рулончик подмышкой и решительно перешагнул порог ворот. Он отскочил с места как сдутый, освобождая мне проход. Когда я миновал его, тут же у моего уха раздался рыдающий, полный страха голос:

— Прошу ваас прооостить…

Следовательно, я — уже вы, промелькнуло у меня в голове. Это хорошо. Даже, возможно, чуточку слишком хорошо. Мой «резервный» костюм становился таким образом бесполезным. Как предусмотренный для особо привелигированных, он должен был обращать на себя большое внимание, чем мне хотелось бы.

Но реакция стражника доказывала кое-что большее. Она давало более выразительную оценку организации общественной жизни Новых, чем это могли бы сделать все жители другого города вместе взятые, представителей которых мы застали в станции на Второй. Я подумал о Фросе. Тот нашел бы здесь доводы для довольства. Не было и тени сомнения, что время в городе Новых означает нечто, что общество первой волны эмиграции не принимало во внимание в своих исследовательских планах.

Эта мысль пришла не во время. Я шарахнулся от нее и ускорил шаг. Я даже не посмотрел в сторону молчащего, скорчившегося стражника, который делал все, что мог, чтобы раствориться в тени. И для которого мое поведение, по всей видимости, стало, наконец, понятным и нормальным.

Стена, отгораживающая город от набережной, оказалась наружной стеной приземистого кишкообразного строения, окружающего всю обитаемую часть острова, а во всяком случае достаточно длинного, чтобы оно вместило все возможные средства обороны, от радиопеленгаторов до излучателей дальнего действия. По крайней мере, именно такое назначение строений пришло мне в голову, когда я выходил из слабо освещенного закоулка, замкнутого воротами, на обширную, усеянную лампами площадь. Прямо, впереди виднелась плотная стена перьевых деревьев, расступающихся, чтобы пропустить относительно узкую дорогу, ведущую к центру города.

Я перешел площадь наискосок и вошел в тень, падающую от деревьев, которые чуть не мели кронами покрытые улицы. Отзвук моих шагов сразу зазвучал иначе. Я глянул под ноги и заметил, что бетон уступил место эластичной ленте, покрытой тонким слоем чего-то шереховатого. Она была шириной каких-нибудь три метра и обрамлена с двух сторон выпуклой белой планкой. Я сообразил, что иду по выключенному в это время движущемуся тротуару.

Дорога начала подниматься сначала полого, потом все более круто, направляясь к вершине ближайшего холма. И дальше аллея и лес, или скорее парк, в котором из гущи деревьев изредка пробивался слабый свет фонаря, были словно вымершие. Тишину не нарушал ни малейший шум, хотя бы далекий отзвук уличного движения. Словно через долгое время после закрытия туристского сезона я вошел в область хорошо сохранившихся руин.

Слева между деревьев выбежала другая неподвижная лента, поблескивая белыми планками и присоединилась к моей. Через несколько десятков метров парк кончился на каком-то узком перекрестке. Из мрака выступали повторяющиеся бесконечно округлые, приплюснутые крыши домов. Они сбегали со склонов, взбираясь на следующие холмы, исчезали за их вершинами, везде одинаковые, неуклюжие, словно притоптанные. Под каждой размещались одна-две низкие лампы, из-за чего они производили впечатление подсвеченных изнутри. Каждая имела и кучу собственных страусовых деревьев.