Рассветная бухта - Френч Тана - Страница 43

— Возможно, но я о другом. Даже если вчера парень пошел домой и повесился в укромном уголке, он все равно свалил вину на Пэта Спейна. Для тех, кто услышит это имя, Пэт останется человеком, убившим женщину, которая спала с ним в одной постели, и детей, которых они родили. — От этих слов в моей голове поднялся страшный гул: зло.

— Он умер. Ему уже все равно, — почти мягко ответил Ричи.

— Да, умер. Ему досталось всего-то двадцать девять лет жизни. Он должен был прожить еще пятьдесят, а может, и шестьдесят, но наш парень решил все это у него отнять. Впрочем, и этого ему показалось мало: он захотел совершить путешествие во времени и отобрать у Пэта даже эти жалкие двадцать девять лет. Ничего не оставить. — Зло, словно облако липкой черной пыли, медленно вытекало из комнаты, окутывая дома, поля, закрывая лунный свет. — Это дерьмово. Настолько дерьмово, что и слов не подобрать.

Мы молча сидели, а наша «Фиона» нашла совок и сгребла на него осколки разбитой тарелки. Ричи открыл пачку шоколадного печенья, предложил мне и, когда я покачал головой, умял половину.

— Можно задать вопрос? — спросил он немного погодя.

— Ричи, я серьезно — завязывай ты с этим. Мы не вселим уверенности в нашего парня, если посреди допроса ты поднимешь руку, испрашивая разрешения заговорить.

На этот раз он улыбнулся:

— Вопрос личный.

Обычно на личные вопросы, тем более на вопросы новичков, я не отвечаю, но, с другой стороны, и таких разговоров со стажерами не веду. Я даже не ожидал, насколько легко и приятно окажется забыть о границах между ветераном и новичком и просто поговорить как мужчина с мужчиной.

— Валяй. Если проявишь излишнее любопытство, я тебе скажу.

— Чем занимается ваш папа?

— Он на пенсии. Раньше был регулировщиком.

Ричи фыркнул от смеха.

— Что смешного?

— Ничего… Просто… Просто я думал, что у него более гламурная профессия — может, учитель географии в частной школе. Но теперь я понимаю: все сходится.

— Это комплимент?

Ричи промолчал. Он засунул в рот очередное печенье и стряхнул крошки с ладоней, но я видел, что он все еще размышляет.

— Вчера на месте преступления вы сказали — убивают тех, кто сам напросился. Несчастья обычно случаются с плохими людьми. Но, по-моему, надеяться на это — слишком большая роскошь для нас. Понимаете, о чем я?

Во мне возникло какое-то чувство — болезненнее, чем раздражение, — но я его подавил.

— Нет, сынок, не очень. По моему опыту — не хочу хвастаться, но у меня его все же побольше — по моему опыту выходит так: в жизни ты как правило пожинаешь то, что посеял. Не всегда, но как правило. Если ты думаешь, что тебя ждет успех, ты его добьешься; если тебе кажется, что ты должен жить в дерьме, то ничего, кроме дерьма, и не получишь. Твой внутренний мир влияет на внешний. Следишь за мыслью?

Ричи смотрел на теплый желтый свет на кухне.

— Я не знаю, чем занимается мой отец: он с нами не жил, — сказал Ричи обыденным тоном, словно ему слишком часто приходилось это повторять. — Я вырос в бедном районе — возможно, вы уже в курсе — и знаю кучу людей, которые попали в беду, хотя совсем не напрашивались на это.

— И вот ты здесь — детектив элитного отдела, занимаешься тем, о чем мечтал всю жизнь, расследуешь самое главное дело года и уже почти его раскрыл. Откуда бы ты ни был родом, это успех. Кажется, ты сам подтвердил мою правоту.

— Похоже, Пэт Спейн тоже так думал, — заметил Ричи, не поворачивая головы.

— Возможно. И что?

— А то, что его все равно уволили. Он работал как проклятый, думал о хорошем, делал все правильно — и оказался на пособии. Как он посеял это?

— Да, это чертовски несправедливо, и я первый скажу, что такого не должно было произойти. Но, сынок, в стране же рецессия. Исключительные обстоятельства.

Ричи покачал головой:

— Иногда неприятности случаются сами по себе.

Небо было усыпано звездами; я уже много лет не видел столько звезд. Шум прибоя, шелест ветра в высокой траве — земля и море успокаивали ночь, поглаживая ее по спине.

— Правда это или нет, но так думать нельзя, — сказал я. — Нужно верить, что большинство людей так или иначе получают то, что заслужили.

— А иначе?..

— Иначе как ты будешь просыпаться по утрам? Вера в причинно-следственную связь не роскошь, а необходимость, словно кальций или железо: без нее можно протянуть какое-то время, но потом начнешь пожирать себя изнутри. Ты прав: порой жизнь бывает несправедлива, и вот тогда появляемся мы. Это же наша работа — все исправлять.

В комнате Эммы зажегся свет — «Фиона» старалась сделать спектакль интереснее. Занавески окрасились мягким розовым цветом, на них проявились силуэты скачущих зверушек.

— Этого мы не исправим, — кивнул Ричи в сторону окна. Судя по голосу, он вспомнил утро в морге.

— Да, такое не исправишь. Но мы по крайней мере позаботимся о том, чтобы преступник заплатил за содеянное, а у остальных появился шанс жить дальше. Мы можем хотя бы это. Мы не спасаем мир — но стараемся сделать его лучше.

— Вы в это верите?

Его лицо, белое в лунном свете, казалось совсем юным. Он так надеялся, что я прав.

— Да, — сказал я. — Верю. Может, я наивен — пару раз меня в этом обвиняли, — но я верю. Ты поймешь, что я имею в виду. Подожди, пока мы схватим парня. Однажды ты вернешься вечером домой и ляжешь спать, зная, что он проведет за решеткой три пожизненных срока. Тогда и посмотрим, не покажется ли тебе, что мир стал лучше.

«Фиона» открыла занавески в комнате Эммы и выглянула в сад — крошечный темный силуэт на фоне розовых обоев.

— Надеюсь, — сказал Ричи, наблюдая за ней.

Хрупкая сеть огней городка начала рассыпаться, яркие нити населенных улиц чернели. Ричи потер друг о друга ладони в перчатках, подул на них. «Фиона» ходила по пустым комнатам, включала и выключала свет, открывала и задергивала занавески. В логове похолодало: мороз забирался под пальто и проникал до самого позвоночника.

Ночь все не кончалась. Пару раз раздавался какой-то шум — шуршание в траве, беготня и возня в доме напротив, резкий, дикий вопль, — и мы вскакивали и прижимались к стене, готовые действовать, но не понимая, что происходит. Один раз в очках ночного видения мы заметили лису — она, светящаяся, застыла на дороге, подняв голову; из пасти что-то свисало. В другой раз мы увидели какую-то полоску света, которая носилась по садам. Несколько раз мы лишь успевали услышать последнее шуршание гальки и увидеть, как исчезает белая искорка. Чем дальше, тем медленнее пульс приходил в норму. Уже было поздно. Наш человек был где-то рядом, и он отчаянно пытался принять решение.

— Я забыл, — вдруг сказал Ричи в начале второго. Он наклонился к своей спортивной сумке и достал бинокль в черном пластмассовом футляре.

Я протянул руку и открыл футляр. Бинокль, похоже, дешевый и прибыл не из отдела снабжения — футляр еще сохранял особый запах новой вещи.

— Ты его специально купил?

— Та же модель, что и у нашего парня, — ответил Ричи слегка смущенно. — Я подумал, что у нас тоже должен быть такой. Чтобы увидеть то, что видел он, верно?

— О Боже. Ты ведь не из этих тонко чувствующих натур, которые развивают свою интуицию, пытаясь поставить себя на место преступника?

— Нет! Просто я хотел проверить: видел ли он выражения лиц, мог ли прочитать что-нибудь на экране компьютера: названия сайтов или еще что-нибудь.

Даже в лунном свете было видно, как он залился краской. Это меня тронуло — и то, что он тратил свое время и деньги на поиск нужного бинокля, и то, что его заботило мое мнение.

— Хорошая мысль, — сказал я более мягко, возвращая бинокль. — Взгляни — никогда не знаешь, что появится.

Казалось, сейчас он мечтает о том, чтобы бинокль исчез без следа, но все же взял его и оперся о подоконник — посмотреть на дом Спейнов. Наша «Фиона» мыла кружку на кухне.

— Что видишь? — спросил я.

— Лицо Джанин видно очень четко; если бы я умел читать по губам, то разобрал бы каждое слово. Компьютерный экран я бы не разглядел — угол не тот, — но названия книг на полке прочитать можно и список на доске — тоже: «Яйца, чай, гель для душа». А это уже что-то, да? Если он мог каждый вечер читать список покупок, то знал, где Дженни будет на следующий день…