Рассветная бухта - Френч Тана - Страница 104

— Я никогда не думал, что ты сумасшедший. Никогда. Но то, как ты вел себя с Бреннаном… Это меня беспокоило даже до… до прошлой ночи. Мне казалось, что ты перегибаешь палку, и я тебе об этом сказал.

Мне отчаянно хотелось оттолкнуть стул и закружить по комнате, но я знал — если я подойду к Ричи, то непременно его ударю, и я знал, что это плохо, даже если и не мог вспомнить почему.

— Ну да, ты так и сказал. И после разговора с Диной решил, что теперь знаешь почему. Более того, ты решил, что у тебя карт-бланш при работе с вещдоками. Этот идиот, подумал ты, этот псих с выгоревшим мозгом, сам ни о чем не догадается — он слишком занят тем, что рыдает в подушку, оплакивая мертвую мамочку. Я прав, Ричи? Так оно было?

— Нет. Нет! Я подумал… — Он быстро вздохнул. — Я подумал, что мы станем хорошими напарниками. Да, я знаю, что это звучит глупо и кем я себя вообще возомнил, но я просто… Мне показалось, что у нас все получится. Я надеялся… — Я смотрел на него в упор до тех пор, пока он не оборвал фразу. — По крайней мере, на этой неделе мы были напарниками. А если у одного из напарников проблема, значит, и у другого — тоже.

— Это было бы восхитительно, вот только у меня никаких проблем нет. По крайней мере, не было — до тех пор пока ты, умник, не решил поиграть с вещдоками. И моя мать тут ни при чем. Ты это понял? Дошло это до тебя?

Его плечи как-то странно изогнулись.

— Я просто хочу сказать… Я подумал, может… Я понимаю, почему тебе не хочется, чтобы Дженни довершила начатое.

— Мне не хочется, чтобы люди убивали — ни себя, ни кого-то еще. Именно этим я тут и занимаюсь — и никакого глубокого психологизма тут не требуется. Если кому и нужен хороший психотерапевт, так это тебе — чтобы ты не спорил о том, стоит ли столкнуть Дженни Спейн с крыши небоскреба.

— Да ладно, что за ерунда. Никто не говорит, что мы должны ее столкнуть. Но… пусть природа возьмет свое.

В некотором смысле я почувствовал облегчение — пусть горькое и слабое, но все же облегчение. Ричи никогда не стал бы детективом. Даже если бы и не это дело, даже если я не был бы таким тупым, слабым и жалким, даже если бы я видел не только то, что хочу увидеть, все равно — рано или поздно все вышло бы точно так же.

— Я тебе не какой-то там Дэвид Аттенборо. Я не сижу на трибуне и не смотрю на то, как природа берет свое. Если когда-нибудь я поймаю себя на такой мысли, то сам спрыгну с небоскреба. — В моем голосе зазвучала нота отвращения. Ричи содрогнулся, но я почувствовал лишь холодную радость. — Убийство — это часть природы. Неужели не замечал? Люди калечат друг друга, насилуют, убивают — делают все то же, что и животные. Это все часть природы. Она мой главный враг, дьявол, с которым я борюсь. Если у тебя все по-другому, ты выбрал не ту работу.

Ричи не ответил; опустив голову, он водил ногтем по столу, выписывая невидимые геометрические узоры, — я вспомнил, что он так же рисовал их на окне наблюдательной комнаты, и мне показалось, что это было сто лет назад.

— Так что ты будешь делать? — наконец спросил он. — Просто сдашь вещдок, словно ничего не произошло?

«Ты», не «мы».

— Даже если бы это было в моем стиле, такой возможности у меня нет. Дина меня не застала.

Ричи тупо уставился на меня.

— Твою мать, — выдохнул он, словно кто-то ударил его в живот.

— Угу, твою мать. Поверь мне, Куигли такого случая не упустит. Что я тебе говорил всего пару дней назад? Куигли с удовольствием бросит нас под танк. Не помогай ему в этом.

Он побелел еще сильнее. Во мне проснулся садист — у меня не осталось сил держать его под замком в одном из темных чуланов, — и вид побелевшего Ричи доставлял ему огромное удовольствие.

— Что мы будем делать? — спросил он дрогнувшим голосом.

Он протянул ко мне руки, словно я герой в сверкающих доспехах.

— Мы — ничего. Ты идешь домой.

Ричи неуверенно взглянул на меня, пытаясь понять смысл моих слов. В комнате было холодно, и он — в одной рубашке — замерз и теперь дрожал, сам того не замечая.

— Собери вещи и иди домой, — сказал я. — Сиди там, пока я тебя не вызову. Можешь в это время подумать о том, как будешь оправдываться перед главным инспектором, однако вряд ли это что-то изменит.

— А ты что будешь делать?

Я встал, опираясь о стол словно старик.

— Это не твоя проблема.

— А что будет со мной? — спросил Ричи после паузы.

К его чести, он заговорил об этом только сейчас.

— Снова наденешь форму. И больше ее не снимешь.

Я по-прежнему смотрел на свои ладони, лежащие на столе, однако краем глаза видел, как он бессмысленно кивает, пытаясь переварить услышанное.

— Ты был прав, — сказал я. — Мы хорошо сработались. Мы бы стали отличными напарниками.

— Да, это точно. — В голосе Ричи зазвучала такая печаль, что я едва не вздрогнул.

Он подобрал стопку отчетов и встал, но с места не сдвинулся. Я не поднимал глаз. Минуту спустя Ричи сказал:

— Я хочу извиниться. Знаю, на данном этапе это ни хрена не поможет, но все равно — мне очень, очень жаль, что все так вышло.

— Иди домой.

Я все так же смотрел на свои руки, пока они не расплылись, не превратились в странных белых существ, в бесформенных червей, готовых к нападению. Наконец я услышал, как закрылась дверь. Свет бил в меня со всех сторон, рикошетил от пластикового окошка в пакете для вещдоков и колол глаза. Никогда я еще не был в комнате, которая казалась столь дико яркой и такой пустой.

18

Их было так много — комнаты в обветшалых сельских участках, где пахнет плесенью и немытыми ногами; гостиные, набитые мебелью в цветочек и открытками с изображениями святых — этими сияющими медалями респектабельности; кухни в многоэтажках, где хнычут младенцы, посасывая кока-колу из бутылочки, и где столы завалены окурками и залеплены коркой из кукурузных хлопьев; наши собственные комнаты для допросов, где тихо, словно в святая святых, такие знакомые, что я даже с закрытыми глазами мог бы найти любое граффити, любую трещинку в стене. Все это — комнаты, где я взглянул в глаза убийце и сказал: «Ты. Ты это сделал».

Я помню каждую, я их коллекционирую — колоду ярко разукрашенных карточек, которые нужно хранить в бархате и просматривать по ночам, если день выдался слишком долгим и тебе не спится. Я помню, было ли там тепло или холодно, помню, как свет впитывался в облупившуюся желтую краску и заставлял вспыхнуть синюю кружку, помню, проникал ли мой голос во все уголки под потолком или же его глушили тяжелые занавески и фарфоровые украшения. Я помню текстуру деревянных стульев, колыхание паутинки, мягкое постукивание капель по раковине, податливый ковер под подошвами ботинок. «В доме Отца Моего обителей много»: если я когда-нибудь обзаведусь обителью, она будет состоять из этих комнат.

Я всегда любил простоту. «У тебя все черное и белое», — сказал Ричи, словно обвиняя меня, однако в действительности почти каждое дело об убийстве либо простое, либо может стать простым. Это необходимо, да — но это и поразительно: если и есть на свете чудеса, то вот вам одно из них. В этих комнатах огромный шипящий клубок теней всего мира сгорает дотла, все его коварные оттенки серого натачиваются до чистоты ножевого лезвия. Две режущие кромки: причина и следствие, добро и зло. Мне эти комнаты кажутся прекрасными. Я вхожу в них как к себе домой, как боксер — на ринг; там я собран и чувствую себя энергичным и непобедимым.

Больничная палата Дженни Спейн — единственная комната, которой я боялся: либо потому, что тьма в ней была острее любого предмета, к которому я когда-либо прикасался, либо потому, что внутренний голос подсказывал мне, что она совсем не заточена, что тени в ней до сих пор пересекаются и плодятся, и на этот раз их не остановить.

Они обе были там — Дженни и Фиона. Когда я открыл дверь, они повернули головы в мою сторону, но разговора я не прервал — они просто молчали. Фиона сидела у кровати на крошечном пластиковом кресле, сжимая ладонь Дженни, лежащую на ветхом одеяле. Они уставились на меня; худые лица, в которых боль навсегда прорезала морщины, пустые голубые глаза. Кто-то сумел вымыть Дженни голову — без выпрямителей ее волосы стали мягкими и пушистыми словно у девочки. Вода смыла искусственный загар, сделав Дженни даже более бледной, чем Фиона. Я впервые заметил, что они похожи.