Ключ разумения - Жарков Александр - Страница 54

– Это ты, Мэг? – спрашивает на всякий случай Гистрион, хотя ему и так всё ясно.

– Да, Алекс, это я, – тихо отзывается Мэг.

Глава двадцать третья

Дровосек и пастушка

Весь день погромыхивал отдалённый гром, а молний не было видно. «Гром в декабре! – удивлялись старожилы. – Такого мы ещё не слыхали!». По календарю наступила зима, но берёзы ещё стояли кое-где в жёлтых прядях, и от более-менее упорного ветерка демонстрировали друг другу небольшие листопады. Возле избёнки пастушки и дровосека на голых кустах ярко горели рябиновые костры.

Пастушка Мэг болела часто, и дровосек Одар лечил её отварами из трав, которые они вместе собирали в течение года. Вы, конечно, догадались, что Одар – это Гистрион, он же принц Алекс. Годился ли он теперь для роли принца? Двадцать три годика кануло, как поселились они в лесной хижинке. Гистрион, оставив лютню в карете, решил оставить и сочинительство: мол, начинаю новую жизнь. Но разве убьёшь песню, если она привыкла рождаться в твоём сердце? Хоть и без лютни, но песни всё равно слагались. Не случайно Мэг дала ему новое имя – Одар – одарённый, значит, ведь он, начиная другую жизнь, хотел и имя поменять. И вот он шагал по бесснежному лесу с топором на плече, и негромко напевал только что сочинённую песню, спеша домой, чтоб поделиться ею с Мэг:

Старый, не старый был дровосек, но по собственным подсчётам лет Одару около сорока шести! Усы и борода у него с рыжинкою и с сединкою, а голова совершенно седая, но на тёмно-русом фоне волос это не слишком бросается в глаза. Он ещё достаточно силён и статен, красавец-мужчина, если б не рассекающий нижнюю и уголок верхней губы шрам к уху.

Жизнь Одара, кроме рубки леса, представляла из себя сплошное лечение Мэг. Она не жила, а все двадцать три года медленно умирала. Иногда она пыталась как будто что-то Одару рассказать, в чём-то признаться, но её тут же начинали бить судороги, и изо рта шла пена. Потом она долго спала и ничего не помнила. И каждый раз Одар просил её не начинать рассказывать э т о, то есть какую-то тайну, раз из-за неё её так корёжило. Она соглашалась с ним, но потом забывала об этом, и – приступ повторялся. Одар понимал, что это действуют какие-то колдовские чары, но решительно не понимал настойчивости, с которой вся эта жуть повторялась. «Ты неделю после этого не встаёшь с постели, – мягко выговаривал он, – ну и зачем всё это? Лучше давай я тебе что-нибудь расскажу, меня не закорёжит», – смеялся он, и в сотый раз рассказывал о Кэт, или о своей родине. Но однажды она устроила истерику, и Одар никак не мог понять её причину, пока Мэг не призналась в минуты откровения, которые меж ними случались всё чаще, что ей немного поднадоело слушать про эту Кэт. Одар было надулся, потом пообещал, а потом как будто позабыл про обещание, и принцесса снова появилась в его рассказах. Причём всё это обрастало новыми подробностями, и Мэг сильно негодовала и краснела и орала: «Ты сочинил это только что, негодяй!». Это когда он поведал, как Кэт «сама-сама! хоть и всего один раз» поцеловала его в губы! А что ещё было делать длинными вечерами у постели постоянно больной Мэг, как не мечтать и не вспоминать! Одар звал её пастушкой, почему – и сам не знал, ведь она никого не пасла, она даже редко из дома выходила. Иногда прибиралась и готовила кое-какую пищу, но чаще готовил Одар.

– Ну ты прям как принцесса, всё время лежишь, – иногда пошучивал он. Она только криво усмехалась.

Жили они тем, что Одар рубил и продавал дрова. Управляющий феодала, на землях которого находился лес, был слезлив и сентиментален, и ему очень нравились жалостные песни Гистриона, а потому он на многое смотрел сквозь пальцы. А феодал вообще не знал о существовании дровосека и пастушки, он знал лишь войну и охоту, и часто отсутствовал. Чаще, чем присутствовал. Одар и Мэг жили как одна семья, но не как муж и жена, а как брат и сестра. Он уже мог смотреть на неё п о ч т и без отвращения, и ей не приходилось, как раньше, заматывать лицо так, что только острый подбородок свисал в сторону, как горб у иных верблюдов. Но, скажем, поцеловать её он бы не смог. Не каждый ведь способен поцеловать, к примеру, крысу. Два вопроса постоянно задавал он себе: почему он не спешит занять престол, и почему не ищет Кэт? Ну, на престол не стремится, потому что ему навяжут королеву, а королева для него одна – Кэт. Но почему же он её не ищет? А где, где её искать? – тоскливо раздавалось в нём. Но он быстро успокаивался, потому что другой голос, уверенный и весёлый, говорил, что всё сбудется, и они будут жить с Кэт долго и счастливо. Хотя реально жизнь-то проходила. Проходила в лачуге с больным, совершенно несчастным существом. И ему уже сорок шесть… Но в с ё э т о п о к а…

Одар не снимал браслет с ключом, и нет-нет, да и обращал на него внимание. Иногда запястье пощипывало, это означало болезни стариков или какую-нибудь небольшую войну. Он не знал, что будет делать, если браслет почернеет, а ключ покраснеет, наверное, придётся ехать в замок, ведь стать королём – его долг, у него не было ни братьев, ни детей. (Да, в замок. Он не говорил уже: ехать домой, ведь его дом был здесь.) Но браслет не чернел. Неведомый Господь, которому молился Алекс, послал деду с бабкой долгую жизнь, чтобы «сынку» успеть найти Кэт и жениться на ней. Хотя дед, наверное, совсем дряхлый, бабка-то помоложе…

Двадцать три года назад он нашёл возможность послать в Кевалим весточку, что не утонул в озере, а немножечко их обманул. Он дал о себе знать, потому что ему не хотелось, чтобы дед сажал на трон чужака. И Алекс передал в депеше, что, как только он отыщет Кэт, он тут же вернётся и исполнит свой долг.

Последние несколько лет, так как песни всё равно сочинялись, Одар решил своими руками сделать какое-нибудь приспособление для музыки, и сплотничал в хижине какую-то штуку с перекладинами, натянул звериные жилы, и получилось что-то типа арфы. Звуки были фальшивые, но чтобы напевать под них нехитрые стихи, достаточно подходящие. Во всяком случае, время от времени заходившему слезливому управляющему это нравилось: «В песнях твоих душа есть!» – говорил он.

И вот, декабрьским вечером, в канун Нового года, он сидел и напевал лежащей Мэг песню дровосека. Лучина горела, за окном подпевал-подвывал то ли ветер, то ли почти домашний волк ростом с телёнка, Жадоб. Так прозвала его Мэг за жадность: сколько ни дай, всё съест. Иногда он решительно отказывался сам добывать пищу. Зимой просто жил рядом в пристройке, и катал Мэг на себе по лесу и отпугивал разбойников. Однажды спас Одара от смерти. Но сейчас не о том.

Сейчас лучина догорала, Одар, пропев песню дровосека, тихо бренчал-сочинял новое, новогоднее, Мэг задрёмывала. Для полноты идиллии не хватало тиканья часов, но механических часов ещё не изобрело Середневековье. Оставалось надеяться, что их доставит Метьер из Деваки, лет восемь назад он гостил здесь, они охотились, и он подарил Одару то, что давным-давно обещал – очки! Но Одар уже как-то привык обходиться без них, а потом всё же надел, и знакомые белки и зайцы сперва шарахались, а потом привыкли. Привык и он, и уже ходил рубить дрова в очках, они были для дали. Дома он сначала обходился и без них, а теперь тоже так привык, что порой и засыпал, от усталости не сняв их с носа.