Ключ разумения - Жарков Александр - Страница 52

Гистрион сидел, обхватив голову руками.

– Не терзай себя, сынок, – уговаривал его старик. – И поверь, я тоже ничего бы не мог сделать. Еле ноги унесли. Брат суров и непредсказуем, хоть и старше меня всего на два года. Он основал кошмарное жуткое государство. Я тебе никогда не говорил про это, мне было стыдно. И кто она тебе, это чудище?

– Я поступил, как предатель! – взревел Гистрион. – Отпусти меня, отец, кто бы она ни была мне, я обязан её спасти!

– Несерьёзно для будущего короля! – ДЕД посуровел и дёрнул струны на лютне: её отбирали, а теперь, вишь, вернули. – Побыл в шутах, и довольно! Ты мой единственный наследник. И земель, и замков, а главное… Я всю жизнь в походах, я честно искал Шкатулку. Не нашёл! Но Ключ от неё у меня! И тебе я должен его передать! Вот е г о ты единственный наследник, пойми это! А не то отберут, потеряют, уничтожат! – Он волновался. – А это какая-то страшная девка, почти вещь, а у тебя красавиц сотня деревень! – Он выдохнул и заговорил спокойнее. – Великий Инквузитор прислал гонцов, что ты у него в когтях, и я приехал, и он потребовал за тебя мой лучший замок с выходом к северному морю! А ведь я ему родной брат! И десяток возов с рыбой переправил я в этот ужасный Пэш! И бабка плачет! И мы стары! И что тебе та мифическая принцесса! Мы найдём тебе такую красавицу…

– Красавицу – красавцу! – грубо захохотал Гистрион и мазанул себя по шраму и заячьей губе.

– Я надеюсь, тебя не здесь изуродовали? – спросил дед, давно заметивший это, но ТАМ виду не подавший. Алекс махнул рукой, и король не стал расспрашивать, откинулся на жёсткую подушку и прикрыл светло-серые глаза. – Если мы не найдём с тобой общий язык, то… то я зря прожил жизнь. – И он моментально захрапел. Долголетние походы приучили отдыхать и набираться сил в любых условиях.

Внутри Гистриона всё клокотало. «Я должен вернуться! – думал он. – Если она пойдёт на костёр с мыслью, что я предатель и трус, я всю жизнь этого позора себе не прощу!»

…А Мэг в это время стояла перед длинным худым человеком в красном – просто живая палка с вылезшими из орбит серыми глазами. Только цветом глаз и чем-то ещё неуловимым Великий Инквузитор напоминал своего брата.

– Вишь, Кирик, какие экземпляры водятся в житейском океане, – обратился он к абсолютно квадратному казначею. Больше никого в комнате не было. – Клянусь, это исчадие самого ада! Родная сестра принца Алекса? Нет, лгунья, нас не проведёшь – ты родная сестра самого сатаны! – он говорил без тени насмешки и с очень хорошей дикцией (рот в девяносто лет был полон своих зубов). – И как такую на небеса отправлять?

– На небеса? – как бы удивился Кирик.

– Ну да! Ведь все, кого мы сжигаем в очистительном огне, идут на небо. И из величайших грешников становятся святыми. В этом наша бескорыстная и безбрежная любовь к этим людям! Но как отправить на небо такое страшилище? Ведь все праведные небожители от ужаса в обморок попадают! Так что я уж и не знаю, что с ней делать, отпустить что ли?

– Я и невиновна! выпалила, цепляясь за соломинку Мэг.

– О, чудище заговорило! – глаза Его Всесвятейшества совсем вылезли из орбит, но лицо оставалось серьёзным, он никогда не улыбался. А Кирик так вообще улыбался только при виде денег. При виде больших денег даже хохотал. Когда, разумеется, они становились его собственностью.

– А разве я тебя в чём-нибудь обвинял? Виновна ты или нет – это не наши проблемы. Это проблемы твои, и, – он ткнул пальцем вверх, – Его. Наше дело жечь!!! – вдруг став на миг сумасшедшим, рявкнул он. – Но вот жечь-то тебя… Ты как хочь себе, Твоё святейшество, – снова обратился он к Кирику, – ты как хочешь, а мне её жечь неохота!

– Но вот, всегда вы так, Ваше В с е святейшество, – как бы с досадой промолвил Квадрат, – по вашей доброте и бескорыстию скоро надо будет город закрывать, некого казнить будет.

– Ну, придумай что-нибудь, Кирик! – и кардинал вышел.

Квадратный Кирик долго думать не стал.

– Плати – и убирайся на все четыре стороны, – зашипел он с такой злобой, будто Мэг ему на мозоль наступила.

– У меня нет денег, – тихо сказала сникшая Мэг.

– А сродники? Папы-мамы, бабки-тётки? Что, и тётки богатенькой не имеешь? Мы и гонца зашлём. Сирота, что ли? Ну, чего молчишь?

– Да, сирота.

– Подумай хорошенько, не разочаровывай меня.

Кэт очень хотела жить. Но как Смешной король поверит, что Мэг – его дочь? И не сожгут ли его вместе с ней? Сюда только попади…

– У меня никого нет, – твёрдо отрезала Мэг.

– Да кто ж такую обезьяну за сродницу признает, – это в комнату вошёл горбоносый. – Хватит Кирик, и так ясно, что это самая страшная ведьма на свете. Иди, займись пополнением казны в другом месте.

Квадрат с неудовольствием поклонился и вышел. А горбоносый развернул пергамент.

– Колдунья по имени Мэг, ты обвиняешься в том, что заколдовала всех коров, овец и коз в двенадцати селениях возле города Пэш. Животные стали давать горькую отраву вместо молока, вследствие чего ты отравила и отправила на тот свет несколько селений.

– Но я слышала, – тихо сказала Мэг, – эти жизни унесла чума.

– Правильно, чума. Но чуму-то наслала ты. И это только одно из самых мелких твоих злодеяний. Если тебя оставить в живых, ты отправишь на тот свет всё Середневековье, и до Деваки доберёшься! Тебя следовало бы сжечь на праздник святой Девы Марии, но раз ты говоришь, что нищая, то где мы возьмём денег на большой праздничный костёр? Или ты хочешь, чтобы за то, что мы отправим тебя в рай, мы ещё бы и сами раскошелились?! Значит, придётся тебя сжечь по-тихому, безо всякой славы, прямо сегодня.

– СЕЙЧАС! – высунулся из-за занавески прямой длинный перст Его Всесвятейшества.

Горбоносый хотел ещё что-то добавить, но Мэг, пошатнувшись, упала на пол.

Он наклонился над ней: померла, аль дышит? Рядом оказался Квадрат:

– Тьфу! И взять с неё нечего, одни лохмотья!

…Гистрион не сочинял плана побега, всё получилось само собой.

У деда было одно пристрастие: он очень любил рыбу. Ни дня без неё не мог. Как и его брат Великий Инквузитор, вот почему для него пригнали из Кеволима столько её возов.

Но если брат любил рыбу кушать, то дед больше любил ловить, или хотя бы смотреть на только что пойманную! Но и кушать, конечно, тоже любил. Может, какой-нибудь отдалённый их предок был рыбой? Кстати, Гистрион к ней был равнодушен, а Метьер вообще рыбу не ел, он был вегетарианец. Хотя, опять-таки, при чём здесь Метьер?

И вот, когда проезжали мимо большого озера, дед его прямо носом учуял и проснулся и велел затормозить. Он решил наловить рыбы на завтрак, обед и ужин. Главный рыболов всегда был под рукой, и дома и во всех походах, и звали его очень странно – Нипищи.

– Нипищи! – звал его обыкновенно король.

– А я и не пищу, Ваше Величество! – всегда басом отвечал Нипищи. И дед всегда хохотал в ответ, так что этот рыболов был как бы ещё и шут. И вот наловили король и шут рыбы на обед, Нипищи ушицы сварил. А Гистрион тоже удочку попросил, закинул в озеро, чтоб бдительность стражников-рыцарей притупить: я, мол, сижу здесь и никуда сбегать не собираюсь. После обеда дед велел трогать, но старость взяла своё, он растянулся по-походному прямо на зелёной травке. и захрапел. Чуть поодаль растянулся Нипищи, с натянутым, как барабан, толстым животом. Прикорнул и Гистрион, и тут же пустил рулады позаливистей, чтоб обмануть стражу, у которой от обильной трапезы тоже слипались глаза.

Он и в самом деле задремал, впрочем, тут же вскочил на ноги и подумал: «Всё пропало!», но нет – все дрыхли, включая и горе-рыцарей. «Вот достанется им от деда!». Гистрион снял с себя походную, но дорогую одежду и аккуратно сложил на берегу. Король привёз её из замка и заставил переодеться, а шутовские лохмотья сожгли во время привала. Тяжко вздохнув, лютню принц оставил в карете, чтоб не догадались, что он сбежал – и тут Нипищи приоткрыл один глаз. Гистрион замер, но потом вспомнил, что у рыболова привычка спать попеременно то с одним открытым глазом, то с другим, то с обеими глазами вместе – последнее, кстати, означало, что он впал почти в непробудный сон. Так что, когда он открыл оба глаза, Гистрион не стал любоваться на тусклое мерцание его очей, а бросился к дереву, в котором зияло высмотренное им во время обеда дупло, и скрылся в нём в одних белых подштанниках.