Ключ разумения - Жарков Александр - Страница 42

Вторично убежал он из родного замка и от собственной короны, чтобы отыскать свою незабываемую Кэт, живую, или мёртвую. Уже несколько месяцев колесил он со знаменитой девакской труппой по городам и весям Середневековья (это были гастроли), в надежде обрести где-нибудь свою принцессу. Жадно везде он расспрашивал всех о ней, но никто о такой не слыхал. Хотел было он опять направиться в замок обманувшего его Чалтыка, но, во-первых, услышал, что по Южным горам прогремел гнев Единого Неведомого Бога, и замки многих колдунов разрушены страшными землятрясениями, проехать туда невозможно, а во-вторых, в ушах его засели завывания Тылчека: «Жива твоя Кэт, но у нас её нет!» А может, и врал двойник колдуна… а пока Гистрион ехал и напевал грустную песню о потерянной любимой.

А может читателю интересно, как он попал в эту труппу?

…Ускакав из дома, в размышлениях о том, куда же ему коня править, остановился принц на своём случайном «Эй», (так он за незнанием имени называл животное, на котором бежал из родного замка), остановился у какой-то железной двери в кружном холме и вспомнил, что это дверь в Деваку. И подумал, что если он не мог девчушку найти, то как ему найти пичужку? А может, в Деваке? А может, не в Деваке. Дед и бабка внушили ему, что все люди живут под приглядом Единого Неведомого Бога, и, если кому суждено быть вместе, то они обязательно будут. И он решил предать всё в Божью волю. И тут железная дверь раздвинулась так, что превратилась в ворота. И выехал из Деваки с шумом и смехом крытый фургон с красным транспарантом, исписанным белыми буквами: «Да здравствует мировая революция!», причём на середневековых наречиях. И ещё «Ревбалаган имени клоуна Августа». И разные весёлые цирковые картинки.

– Я считаю, это очень правильно, что теантр революционный, мы должны развезти революцию по всему свету! – говорил на пороге нетвёрдо стоящий на ногах рыжеволосый гигант.

– Мы тоже так считаем, товарищ Просперо, – отвечала миловидная девчушка небольшого роста. – Мы должны разжечь пожар революции в Середневековье!

– А я считаю: не должны, а обязательно разожжём! – добавил Тутти.

– Молодец, товарищ Ревтут, – заплетающимся языком проговорил Просперо, – вот Суок: учись! Ну, давайте прощаться! – и гигант по братски, то есть крепко прижал к себе девушку и впился в её губы до такой степени по-товарищески, что молодой человек уже очевидно для всех стал нервничать, краснеть и бледнеть. Наконец президент отлип от Суок, за руку простился с Тутти и прочими и охрана помогла ему не упасть, ибо он качался уже очень сильно. И ворота в Деваку за ним задвинулись.

Из фургона выглянула ещё одна девушка. Эта была с длинными светло-русыми косами и с огромными голубыми глазами. Сказать, что она была прекрасна, значит ничего не сказать.

– А со мной не попрощался! – проговорила она с притворной грустью. – А я всю жизнь мечтала расцеловаться с президентом.

– Ты же прекрасно знаешь, Светлина, что он влюблён в тебя, а ты его отвергла и… и… тебе приятно, что все в тебя влюбляются, – с досадой сказала Суок.

– Все, кроме твоего противного Ревтута, который без тебя жить не может! – как бы передразнивая её досаду, сказала Светлина. Обе захохотали и обнялись.

Гистрион слез с коня и медленно подошёл к фургону, вернее, прямо к девушке, которую называли Светлиной. Он не мог отвести от неё глаз. Да простит ему читатель, но в эту минуту он забыл про всех птичек и принцесс на свете, хоть бы их и называли Кэт! Он подошёл к Светлине вплотную, и, открыв рот от изумления, стал рассматривать её, как чудесную картину или чудо природы.

– Что вы на меня так смотрите? – будто удивляясь, спросила привыкшая к подобному вниманию девушка. – Хороша я, что ли?

– Вы прекрасны… – хрипло просипел Гистрион. – Но дело не совсем в этом. Я кое-что слыхал про ваш театр. Или цирк? Мне рассказывал немного о вас, – обратился он уже ко всем, – мой девакский друг Метьер Колобриоль.

– Метьер ваш друг? – одновременно переспросили Суок и Ревтут и посмотрели на светлокосую голубоглазку.

– Он мой жених, – сказала Светлина. – Но мы в ссоре. – Она протянула Гистриону руку. – Познакомимся. Бывшая славянская рабыня, ныне артистка Светлана. Они зовут меня Светлиной, утверждают, будто я свечусь в темноте.

– А я… меня зовут Гистрион, я просто сочинитель песен, хожу и пою… песни собственного сочинения, – сказал Гистрион, пожимая протянутую руку.

– А я читала, будто принцы руки целуют… красивым девушкам, – жарко шепнула ему в ухо Светлина.

«Ну и болтун этот Метьер», – подумал принц, и… отпустил её руку, будто бы не расслышав слов.

– Так вы невеста Метьера… – сказал он, чтобы что-то сказать.

– Невеста – не жена, А я, может, уж и не невеста, – бойко ответила Светлина и прихлопнула комара. На её нежной ручке сразу выступило розовое пятно.

«Слишком ты неженка для бывшей рабыни, – подумал Ревтут (Ревтам – звала его красавица), а вслух сказал, обратившись к Гистриону:

– Слишком у тебя конь хорош для странствующего трубадура, приятель!

– Я дарю тебе коня.

– Но у нас всё общее, кроме… – Ревтут значительно посмотрел на Суок.

– Я дарю коня всем вам, а за это вы меня принимаете в труппу, – сказал Гистрион. – Я думаю, мои песни способствуют, то есть, я хотел сказать, не помешают успеху. Здесь, в Середневековье, мои песни любят и знают… – немного прилгнул он.

Он подвёл коня и вынул из торбы лютню.

– Это лютня вашего знаменитого покойного барда Высоца, приятеля Метьера Колобриоля… Тот подарил её ему, а он мне.

– Да Метьеру кто только не приятель, – сказала Светлина, – что за муж будет: и часу дома не посидит! А у Высоца песни неприличные.

– У Высоца смешные песни, – сказал Ревтут, тронув струны лютни. – И – разные. Да, это одна из его лютен, – добавил он с видом знатока. – Чего ты? – сказал он хмыкнувшей Суок. – Высоц пел у нас во дворце. И ты спой, но только своё. А мы решим, принимать тебя в труппу или нет.

И Гистрион спел им про ведьму без чар и про актёра, ищущего принцессу.

…По окончании пения откуда-то из кустов с пыхтеньем выбрался небольшой человечек, прямо-таки карлик: угрюмый, пожилой, потрёпанный, с букетиком лесных голубых цветов, и, встав на одно колено, поднёс их Светлине. Он хотел что-то сказать, но славянка перебила его: «Ты тоже в меня втюрился, ах ты, маленький», – и потрепала его по щеке и захохотала. Карлик покраснел, поднялся и отдал цветы Суок.

– Мерси, – скривила губы Суок и бросила укоризненный взгляд на Светлину. – Наш клоун, сын великого клоуна Августа, так сказать, Август номер два, – представила она карлика.

– Не номер два, а Август Второй, или ЗаАвгуст, то есть идущий за Августом, – сердито заметил карлик.

– Очень приятно. Ну так что, берёте меня в труппу? – тянул своё Гистрион.

– А зачем вам труппа? – скрипуче пропел карлик, ревниво его оглядев. – Вы можете и самостоятельно зарабатывать на жизнь своими песенками.

– Песня ничего себе, – сказала Суок, – про любовь.

– Песня, как песня, – перебил Ревтут, – у Высоца лучше. А революционного ничего нет?

Гистрион недоуменно пожал плечами.

– Ну, про свержения ига феодалов, королей? – пояснил Август № 2 с некоторой усмешкой.

– А мне очень песня понравилась, – искренно сказала Светлина.

– Ты главный, ты и решай! – сказала Суок Ревтуту.

– Ладно. Ты местный. Это нам во всяком случае пригодится. Может, и про любовь сойдёт. Будь пока с нами. Только… – Он отозвал Гистриона в сторонку. – Можно, я сегодня на твоём коне поеду? – Он покраснел.

И труппа имени клоуна Августа покатила покорять Середневековье. То спереди, то сбоку перед циркачками гарцевал и выделывался на породистом кевалимском жеребце бывший толстяковский наследник, а ныне руководитель артистов Ревтут. Ему было шестнадцать лет.

Глава девятнадцатая

Король-живодёр

Праздничный сказочный торт, на который когда-то походил дворец, был теперь как бы пооблизан, и даже пооткусан со всех сторон. Он требовал капитального ремонта, а у властей не было денег даже на штукатурку. Пользуясь добротой первого президента, казну разворовали в первые два года правления новой власти. Работать никто не хотел, и не работал, а сам президент и его окружение жили на довольствии у нескольких предприимчивых кухарок и слуг, оставшихся с толстяковских времён. Крестьяне себя ещё кормили кое-как, но горожан кормить не собирались, а за это горожане, вынужденные в черте города сажать картошку и горох с капустой, не продавали им нужных вещей, и крестьяне сидели при лучине. Войска при дворце, гвардейцы и лучники, играли в азартные игры, пьянствовали да развратничали. Звери – и людоеды, и прочие, почти все околели.