Ключ разумения - Жарков Александр - Страница 17

Сначала у них родился сын Исидор. А когда ему было около двух лет, в деревню въехала чёрная карета, запряжённая парой чёрных коней. Вид этой кареты, кстати говоря, с сиреневыми занавесками на окнах, заставлял людей прятаться в домах и дрожать. В карете разъезжал главный палач Деваки, по прозванию Ушастый. Настоящего его имени не знал никто. И вот этот господин увидел в окно кареты у колодца не успевшую, или не захотевшую скрыться женщину. Он вышел – маленький, совсем лысый, с большими и оттопыренными ушами – первый человек Деваки после толстяков, и самый страшный человек. Дивясь про себя на смелость Метью – а это была она – помог ей набрать воды, узнал её имя и где она живёт. Будущая мать Ангора была хороша: талия узкая, бровь чёрная, взгляд смелый, руки белые, не крестьянские. К вечеру в дом к Антаки вошли чёрные (то есть одетые в чёрные мундиры) гвардейцы, показали бумагу об аресте – тогда ещё хоть видимость закона соблюдалась, не то что потом, при сыночке Ангоре – и увезли Метью, оставив Беньо нянчиться с маленьким Исидором, а надо было землю пахать, кормить и семью и трёх толстых дармоедов с такими «слугами народа». Вернулась Метью через месяц. На той же карете привезли и извинились за ошибку: не виноватой она оказалась ни в чём. Как ей жилось там, она не рассказывала, стала ещё более молчаливой и какой-то совсем чужой, гордой, что ли. А через восемь месяцев родился мальчик. Она назвала его Ангор, что насторожило мужа, ведь Ангор в переводе с девакского означает «сын двух отцов». И тут же в деревню просочились слухи, что не в тюрьме их цыганка сидела, а в роскошных покоях почивала, и что отец нового сынка – главный палач страны Ушастый. Может, и так, по крайней мере в течение последующих шестнадцати лет Метью часто увозили вместе с Ангорчиком погостить во дворец. Сначала что-то объясняли, а потом просто увозили, и всё – и обращались при этом с мужем очень вежливо. Лишь однажды, когда он, не сумев совладать с ревностью, побил и жену и Ангора, те же вежливые молодцы в чёрном подъехали и отделали его в собственном доме на глазах детей так, что он месяц с постели не вставал.

Ангор рос заносчивым, наглым, и не желающим работать на земле. Поскольку лупить его было накладно, то за всё отдувался старший Исидор. Хоть родного-то сына Беньо и любил, но лупцевал нещадно, как бы за двоих, а почему? А потому что Исидор тоже был не сильно охоч до крестьянских работ. А когда он убежал из дома с труппой проезжих циркачей, Беньо всерьёз засомневался: и этот-то сынок его ли? Его это был сынок, его, но материнская бродяжья кровь в нём струилась сильнее отцовской. В шестнадцать лет Исидор был известен всей Деваке как канатоходец Тибул.

Ангор же, когда ему исполнилось шестнадцать, переехал жить во дворец. Ушастый взял его себе в помощники, то есть он стал помощником палача! А мать его не взял во дворец, пусть, мол, в деревне сидит, старушка, хотя ей не было ещё и сорока лет. Беньо же, оставшись без Исидора и с нелюбящей женой, вскоре умер. И Метью стала жить одна в своей хижине. Получая из дворца денежную помощь, она наняла работницу по хозяйству, а сама всё на картах гадала, и ничего более.

Ангор же, взятый в помощники палача, изумлял этого палача своим талантом. Ушастый был, конечно, прекрасным учителем. Он с раннего детства обучал мальчика мучить и убивать. Сначала таракашек всяких, потом мышек и птичек, а постарше стал – кошечек и собачек. Но Ангор это проделывал настолько безо всякой жалости к жертвам и часто с такой непосредственной радостью кидал котёнка в огонь, или бил щенка головой о камень, что у Ушастого несуществующие волосы на голове вставали дыбом от ужаса, смешанного с восторгом.

– Нет, это не моя заслуга, – говорил он, – это природный талант, Ангор, ты – палач от Бога!

Хотя мы-то с вами должны знать, что никаких палачей от Бога не бывает. Ведь Бог есть любовь, и он дал людям заповедь: не убивай!

– Мой сыночек, моя кровинушка, – гордился палач, хотя иногда недоумевал:

– Чегой-то он сильно рослый? Я чегой-то не такой. И уши у него чегой-то не большие и не оттопыренные, а маленькие и прижатые. То есть, он сам большой, а уши маленькие, а я-то сам маленький, а уши большие – вот в чём загвоздка – о! И ничего моего, честно говоря, кроме жестокости, я в нём не наблюдаю. Неуклюжесть какая-то, мне несвойственная. Вообще, кого-то он мне напоминает, но точно не мать, и не мужа её!

Но однажды он всё понял: как-то у дворца встретился им второй толстяк, по прозвищу Страус. Ангор к тому времени уже подрос. Долго смотрел на него Страус, долго смотрел на Страуса Ангор. Но Ушастому одного мгновения хватило взглянуть на них, стоящих рядышком, и ледяной ужас ожёг его: они были похожи, как две капли, только одна капля была постарее, но такая же большая и неуклюжая!

– Сколько тебе лет, кто твоя мать, и что ты делаешь во дворце? – три вопроса задал толстяк, и, услышав три вразумительных ответа, кивнул головой и абсолютно походкой Ангора ушёл в свои покои, а Ушастый тут же поехал в деревню к Метью, и она ему во всём созналась. Дело было вот как.

Когда Метью первый раз привезли во дворец, Страус её увидал, и, вероятно, отметил. И вот ближайшей ночью Ушастого вызвали по каким-то срочным делам, он оделся, сказал:

– Дорогая, я сейчас… – и вышел. Конечно, вызов был организован нетерпеливым Страусом, который, как только Ушастый вышел из спальни, тотчас туда и вошёл, оставив личную охрану у дверей. Минут через пятнадцать он вышел, и едва успел отойти за коридорный поворот, как вернулся Ушастый:

– Прости, дорогая, ложный вызов, – сказал он

– А разве… – начала, пробудясь от полусна «дорогая», она хотела сказать: – А разве сейчас на перине рядом со мной был не ты? – но вовремя прикусила язык. Потом, кое по каким признакам, она поняла, что минувшей ночью между двумя посещениями Ушастого, она приняла Его Величество второго толстяка, при этом почти не проснувшись. А тот, хотя и был неуклюжим, но что хотел, сделал быстро, проворно и успешно.

– Больше у меня с ним свиданий не было, – прибавила Метью, – не потому, что он не хотел, а потому, что Вы мне нравились больше, – польстила она палачу.

– Значит, так, – решил после её исповеди Ушастый, – Ангор – внешне похож на Страуса, а внутренне на меня, то есть он действительно Ангор – в переводе, сын двух отцов, и это не в каком-то переносном, а в самом прямом смысле. Такое бывает, но очень редко… я где-то читал… потом вспомню. В общем, это чудо! – то есть, ну никак Ушастый не хотел отказываться от отцовства. Почему? Да потому, что его переполняло гордостью, что он некоторым образом породнился с Его Величеством, отпрыском, между прочим, одного из самых древних королевских родов!

А Страус, поняв, что Ангор его сын, хоть и незаконнорождённый, приказал освободить его от должности помощника палача – ему это было неприятно – и назначить главным церемониймейстером и танцмейстером двора. Во как! Очень Страус танцы любил. И его не волновало, что сынок был неуклюжим, как… как папа Страус. Ангор был вынужден натянуть на себя трико – брр! – и балетные туфли. Но выпросил всё же, хоть иногда, пусть редко, помогать Ушастому, уж очень ему была по сердцу палачья работа. Страус поморщился, но согласился, единственный сыночек всё-таки. Нет, вру! Был у толстяка и ещё один сын, от законной жены. Но тот давно сбежал из дома в поисках приключений, и где он был сейчас, неизвестно, да и жив ли? У двух других толстяков законных детей не было, да и незаконных… нет, у Младшого, кажется, был… но он хранил это от всех в тайне. А чей же сын был единственный наследник, по имени Тутти? Его подбросили ещё младенцем прямо на балкон к первому, самому старшему толстяку, по прозвищу Дохляк, привесив записку: «Твой сынок Тутти». То ли в насмешку подбросили, потому что Дохляку уже тогда было семьдесят лет, то ли как… Но Дохлячок очень к «сыночку» привязался, и добился – а слово первого толстяка было решающим, – что Тутти был всенародно объявлен д е й с т в и т е л ь н ы м его сыном и наследным принцем. Тутти удивительно повезло, что Ангор только догадывался, что он – сын Страуса. Если б он знал это точно, то есть что он может претендовать на престол, Тутчонка давно бы похоронили!