Сочинения по русской литературе. Все темы 2014 г. - Коган Ирина Ильинична - Страница 69

Мир, представленный в ранней лирике В. Маяковского, может быть необыкновенно ярок. В нем происходит трансформация обыденных, привычных, может быть, даже пошлых вещей в сознании художника. Именно поэтому «продуктовые реалии» (блюдо студня, жестяная рыба) противопоставлены миру мечты, миру романтики. «Карта будня» смазывается, становится неопределенной и прекрасной именно в своей неопределенности: возникают образы океана, музыки, слышны таинственные «зовы новых губ».

Для ранней лирики Маяковского характерно неприятие мещанских, обывательских ценностей. Это ярко проявляется в стихотворении «Нате!», лирический герой которого настаивает на своем праве быть чужим в чуждом ему мире. Отсюда попытка эпатажа; он дразнит толпу, выбирает для нее самые обидные характеристики, таким образом отрицая и высмеивая пошлость и душевную пустоту.

Сам лирический герой – человек огромной души, не случайно душа, сердце – одни из самых частотных слов в ранних стихотворениях и поэмах Маяковского. Эта душа, эта способность к самораскрытию противопоставлена низменным инстинктам толпы.

Что интересует этих людей? Вкусная еда, «раковины вещей», быт. До них невозможно «достучаться», не случайно обобщенный образ толпы – это «стоглавая вошь». Но лирический герой не бежит от толпы и не «кривляется перед ней». Предельная внутренняя независимость проявляется в том, что он готов «захохотать и плюнуть в лицо…», в обобщенное, усредненное лицо толпы, отдельные личности в которой замечательны лишь тем, что у одного «в усах капуста», а на другой «белила густо».

Уродству толпы противопоставлена «бабочка поэтиного сердца», нежное, хрупкое, беззащитное создание, которое так легко осквернить и даже уничтожить. Маяковский подчеркивает, что его лирический герой не такой, как все, не похож на других. Кроме того, поэт продолжает рассуждать о традиционном конфликте поэта и толпы, о которых идет речь в творчестве А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова.

Гротеск становится художественной основой стихотворения «Ничего не понимают». Гротеск – это одна из разновидностей комического, сочетающая в фантастической форме ужасное и смешное, безобразное и возвышенное.

На просьбу «причесать уши», которая идет вразрез с привычным «причесать волосы» и с помощью которой лирический герой сразу же демонстрирует свою исключительность, толпа реагирует агрессивно. Она объявляет человека сумасшедшим, что тоже традиционно для русской классической литературы, и рыжим. «Рыжий!» – это не просто определение цвета волос, это знак принадлежности героя к другому миру, миру «непричесанных», отказавшихся от норм мещанских приличий людей и смело заявляющих об этом, громко, вслух, чтобы слышали все. Необычность, яркость образов тоже является своеобразной попыткой раннего Маяковского отграничить собственный внутренний мир от «ценностей старья».

Поэт использует яркие, необычные образы (голова – «старая редиска»), фразеологизмы, которые видоизменяет до неузнаваемости («гладкий парикмахер сразу стал хвойный» можно заменить знакомым нам устойчивым выражением «волосы дыбом встали»), неординарные рифмы, авторские неологизмы, для того чтобы отказаться от всего будничного и традиционного. Но, публично заявляя о своем отказе от всей прежней культуры, Маяковский, тем не менее, невольно опирается на нее, она, вопреки его желанию, проскальзывает сквозь строки его произведений.

В. Маяковский писал о себе: «Я – извозчик, которого стоит впустить в гостиную, – и воздух, как тяжелыми топорами, занавесят словища этой мало приспособленной к салонной диалектике профессии».

Парадоксальность ранней лирики Маяковского заключается в том, что лирический герой – одновременно и «грубый гунн», настаивающий на необходимости «кроиться миру в черепе», радующийся смущению толпы, презирающий ее, и – в то же время – человек огромной души, страдающий, любящий, порой плачущий от одиночества и непонимания. Необходимо отметить, что одиночество и ненужность лирического героя – одна из самых характерных черт ранней лирики поэта. Ярче всего эта мысль выражена в стихотворении «Себе, любимому, посвящает эти строки автор». Произведение с таким вызывающим названием заканчивается такими трагическими строчками:

В какой ночи,

бредовой,

недужной,

какими Голиафами я зачат –

такой большой

и такой ненужный?

Он готов (если кому-то это необходимо, если люди «выйдут радостные») отдать им свою душу:

Вам я

Душу вытащу,

Растопчу,

Чтоб большая,

И окровавленную дам, как знамя.

«Нахал», «циник», «извозчик» настаивает на вечности и крайней необходимости высших категорий бытия, которые метафорически обращаются в звезды:

Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают,

значит – это кому-нибудь нужно?

Значит – это необходимо,

чтобы каждый вечер

над крышами

загоралась хоть одна звезда?!

Интересно пишет о Маяковском Юрий Карабчиевский, который находил лирику поэта внутренне противоречивой и спорной: «У него – окровавленная душа, у лабазника – окровавленная туша, всего-то и разницы. Но в первом случае это боль и жертвенность, во втором – веселье и праздник».

Таким образом, можно сказать, что в ранней лирике Маяковского объединены два начала: эпатаж, издевательство над толпой, высмеивание мещанства и необыкновенная тонкость, ранимость души, «бабочки поэтиного сердца».

«Человек всегда был и будет самым любопытным явлением для человека…» (В. Г. Белинский). (По стихотворению В. В. Маяковского «Послушайте!»)

О чем бы ни рассуждал писатель, какие бы проблемы он ни обсуждал, в центре всегда оказывается человек. Мы живем в мире людей, и любое восприятие явлений мира происходит с «оглядкой» на человека. К чему бы мы ни обратились, везде мы обнаруживаем, что «человек – мера вещей».

Неожиданно, сильно и остро воспринимает мир мой любимый поэт Владимир Владимирович Маяковский. Его произведения рождают особый мир человеческой трагедии. Поэт вбирает в себя всю окружающую действительность и преобразует ее. Лирический герой, вокруг которого строится мир, готов жить для всего человечества и нести ему новое представление об этом ужасном мире:

Я вышел на площадь,

выжженный квартал

надел на голову, как рыжий парик.

Людям страшно – у меня изо рта

шевелит ногами непрожеванный крик.

Мое первое впечатление от знакомства с ранними стихами Маяковского точно такое, как его определил Юрий Олеша: «Они вызвали жгучий интерес, как раскрытие занавеса в каком-то удивительном театре».

Все в самом поэте и его лирике поразило мое воображение:

Все, чего касался ты, казалось

Не таким, как было до сих пор…

А. А. Ахматова удивительно верно подметила уникальность, неповторимость Маяковского:

Все, что разрушал ты, разрушалось,

В каждом слове бился приговор.

В самом деле ранние стихи Маяковского: его известное «Нате!» – как «пощечина общественному вкусу»; его знаменитое «Вам!» – как выражение эпатажа. Его четыре ошеломляющих крика «Долой!» в поэме «Облако в штанах», его дерзкое, вызывающее обращение к Богу чуть было не заглушили мой жгучий интерес, вызванный необычайными стихами. Но строка «За всех расплачу?сь и за всех распла?чусь» спасла ситуацию. Я поняла окончательно, что передо мною не только и не столько нигилист базаровского толка, ниспровергающий социальные ценности, пусть даже во имя новой культуры, которая содействовала бы совершенствованию человека, – передо мною человек, испытывающий душевную муку, и мое сердце отозвалось на его боль, на его жалобу:

Кричу кирпичу,

Слов исступленных

вонзаю кинжал