Семьи.net (сборник) - Шемайер Арон - Страница 24

Меня поселили в отдельном, но весьма запущенном доме, предоставив в пределах поселения полную свободу передвижения. По крайней мере, никто меня не останавливал. Среди всяческого хлама, заполнявшего подсобные помещения, я нашел несколько книг предконфликтной эпохи. Они были в ярких мягких обложках. Попробовал их читать, но эти издания были до предела нашпигованы описаниями любовных страстей: «Антуан шел по аллее приморского парка и взволнованно думал, какой окажется она, девушка, которой он наконец-то осмелился назначить свидание. Он не видел ее фотографии, это было не принято – просить прислать свое изображение. Но уже слышал голос, который на волне восторга готов сравнить с соловьиными трелями, звоном хрусталя, нежным журчанием ручейка…»

Нет, это было слишком для меня, в моем нынешнем душевном состоянии! «Да мало ли пылких эпитетов приходит в голову молодому человеку, уверенному, что он наконец-то встретил ту единственную, с которой можно будет в любви и согласии прожить всю жизнь». Далее следовало столь же подробное описание ссор, взаимных претензий… Если бы только они, этот Антуан и его, как там ее, Софи, знали, что такое быть вычеркнутым из жизни начисто!

И еще, удивительное дело! В этом романе, где речь явно шла о создании пары, никто не упоминал о яйцах.

Настал момент, когда меня посетили сомнения, так ли все происходит у дикарей, как и у нас. Но во время прогулки по деревне я увидел за живой изгородью небольшое здание с традиционной надписью над входом «Мы к каждому яйцу относимся с одинаковой любовью!».

Это был местный инкубатор. Конечно, пусть дикари не могут выдерживать темп современной жизни, но они имеют такое же право на заботу общества, как и нормальные жители.

Дни шли, а моя ситуация продолжала оставаться неопределенной.

11. Дитя цивилизации

Я слышал, что люди прошлого, когда дети были собственностью, часто мечтали хотя бы раз в жизни увидеть море. Вероятно, у них была очень нерадостная жизнь. Впрочем, у меня она теперь тоже нерадостная, поскольку меня не существует. Хотя я чувствую холод, ощущаю камешки под ногами, помню вкус нехитрого сегодняшнего завтрака.

Но меня нет. А вот мечта древних смотреть на море у меня исполнена в полной мере, поскольку никаких других занятий все равно не предвидится. Я уже привык ходить рано утром на одну сторону мыса Потерянных Душ встречать восход солнца, а потом, вечером, на другую – смотреть, как солнце опускается в море.

Что я буду делать осенью, когда начнется сезон штормов и пасмурного неба, еще не знаю. Но даже 21-й, как впрочем, и 23-й категории мне здесь точно не видать.

Я все понимаю. Стабильность социума важнее личного счастья индивидуума. В музее Двоих я видел, к чему приводят попытки противопоставить свои желания, свой выбор пары – интересам общества.

Вдали мелькнула чья-то фигура. Я присмотрелся. По тропинке среди деревьев ко мне направлялся Роман. Как всегда энергичный и позитивный, он издали помахал рукой.

А подойдя поближе, воскликнул:

– Ну как ты тут, Виктор? Наслаждаешься красотами?

Я промолчал. Жаловаться на несправедливость случившегося, во-первых, не подобает современному человеку, а во-вторых, как я уже успел убедиться на своем горьком опыте, – бесполезно.

Иначе бы каждый мог поставить свое личное недовольство выше интересов общества, и мы снова бы погрузились в хаос доконфликтной эпохи.

– Хочешь остаться здесь, с дикарями? Среди так называемой природы?

– Нет.

– То есть ты намерен вернуться?

– Да.

– Понятно. А скажи, тебе непременно нужна та самая, «потерянная» девушка Анна или ты готов создать ячейку с другой?

– Не принципиально, я готов принять правильный выбор, который мне предложат.

– Что ж, поздравляю. Ты был болен, но пережил болезнь и снова становишься здоровым членом общества. Собирайся, поедем обратно в город. Считыватель ждет тебя.

Мое испытание завершилось успешно.

12. Начать сначала

…В каждом крупном городе современного мира есть улица, на которую может попасть не каждый. Мы с Юлией встретились в ухоженном сквере перед изящной стрельчатой аркой и пошли ко входу на Улицу Встреч.

Не каждому дается шанс исправить ошибки, пусть даже не свои. Сегодня я не сомневался в безошибочном Будущем, где буквально через два года можно будет с полным правом рассчитывать на статус привилегированного гражданина.

Рыжие волосы Юлии развевались на ветру.

Сергей Игнатьев

К. Г. А. М

– Давай, красотуля, – говорит Саня продавщице. – Нам как всегда.

Продавщица пухлой рукой поправляет крашеные кудри, отправляется к холодильнику.

Я смотрю через окно на заросший бурьяном пустырь. На здоровенные трубы, похожие на перевернутые стаканы. Может, думаю я, это стаканы и есть. Сидел тут такой великан, наш, русский человек, выпивал с друзьями. А потом пошел ходить-бродить по свету, выше облаков и городского смога. Ходит, играет на переливчатой небесной гармонии…

– Петруха, епт, – говорит Саня. – О чем мечтаешь, нахер?

– Да что-то, – отвечаю задумчиво, – на лирику потянуло загребически сильно.

– А-а-а, – говорит Саня. – У меня тоже такое бывает. – Почитаешь, бывает, Тургенева и думаешь – вот ведь, мля, тонкая материя, эта красота.

Звеня бутылками, возвращается продавщица, принимается загружать наши покупки в веревочную авоську.

Тут в продмаг заходит бабка в цветастом платке и валенках.

– Што, – говорит она, – с самого утра зенки заливаем, хандоны этакие?

– Не гневи, мать, – строго говорит Саня. – Мы люди рабочие. Не кукуй моржовый.

– Знаю я вашу работу, метросексуалы педристические. Лясы точить, бухать да на скамейках гадить. Вырастили, млять, поколение!

Бабка угрожающе трясет клюкой. Опасливо косясь на нее, Саня цыкает зубом.

– В обед еще зайдем, – обещает он продавщице, принимая авоську.

Продавщица томно вздыхает, слюнявя палец и пересчитывая купюры.

Мы выходим из магазина. Уже в дверях я слышу, как бабка говорит:

– Дай мне, доченька, ноль пять «столичной» и «ягушки» баночку, сделай милость.

Идем через заросший бурьяном пустырь, через трухлявые деревянные мостки. Резиновые сапоги хлюпают по лужам, руки спрятаны в карманы телогреек. Саня звенит бутылками в авоське.

– Глянь-ка, Петь, по сторонам, – говорит он мечтательно. – Утро какое замечательное, мля. Прям пирдуха!

– Точно, – киваю я, – гребись оно конем! Аж душа поет…

Идем через железнодорожные пути, заросшие борщевиком. Мимо, разгоняя дрезину рычагом, проплывает Микола. Поверх ватника у него оранжевая безрукавка, а на затылке треух с подвязанными ушами.

– Эй, братухи! – кричит он. – Смотрели вчера на шестой кнопке ретроспективу Бунюэля? Загребись, а?

– Ага! Здоров! – кричим мы и машем ему из зарослей. – Кэ Гэ А Эм, братуха!

– Кэ Гэ А Эм, пацаны! – машет в ответ он.

Затем заводит на губной гармошке «пет семетари». Дрезина скрывается за поворотом.

Начинает сыпать мелкий пушистый снежок. Так естественно для конца мая. Но от чего-то щемит в груди, тянет поразмышлять о подсчете накопившихся отпускных дней, о скоротечности лета, и смене эпох и трендов в наш безумный век, и всей нашей жизни человеческой… Тянет помечтать о шепоте пальмовых листьев и прохладном морковном фреше под ласковым сочинским небом. Лезет в голову неуместное, заученное еще в школе «…позволь же мне тобой гордиться, мой отчий край – моя столица, где я порхал, где сонги пел и свежим маффином хрустел…».

Поэтому я делаю длинный глоток «девятки» и пихаю Саню в бок:

– Гля, шедевр наш, загребато смотрится, а?

– Ы-ы-ы, ништяк.

Впереди, за кладбищем ржавых наномобилей и двумя штабелями списанных робокопов, уже виднеется стена нашего цеха. На ней сохранилась еще советских времен фреска – космонавт в гермошлеме с красной звездой, парящий над надписью «Космос будет наш!». За годы социальных катаклизмов, которые претерпела страна, это произведение неоднократно подвергалось корректуре, поэтому теперь может служить своеобразным наглядным пособием по современной истории.