Эпопея любви - Зевако Мишель - Страница 68

В тот же миг старый солдат уцепился покрепче руками, подтянулся и, перевалившись через бортик окна, оказался рядом с сыном!..

Они затратили столько усилий в этом молниеносном броске, что так и остались лежать на полу, пытаясь отдышаться.

А чердак, который они покинули, уже заполнили вооруженные люди. Сначала до Пардальянов донеслись крики, потом установилась относительная тишина. Отец с сыном, лежа на полу, прислушались, готовые в любую минуту вскочить и бежать.

— Я понял, понял! — послышался чей-то голос. — Видите ли, капитан, они выпрыгнули из окна второго этажа, а мы в это время еще поднимались по лестнице.

— Так теперь они уже далеко, — разочарованно протянул офицер.

Пардальяны услышали, как вся компания с шумом спустилась, расколотив в сердцах по пути несколько стекол. Шевалье подошел к противоположному окну чердака, выходившему на главный двор. Там он увидел одного Бема, который по-прежнему был поглощен своим мрачным занятием. Теперь он аккуратно заворачивал голову в тряпки.

Насвистывая охотничью песенку, Бем зашел в дом помыть руки. Он собирался забрать голову и отправиться с ней к бальзамировщику, который уже ожидал его. А затем Бем во весь опор помчится в Рим, в Италию.

Великан вернулся во двор и удивился:

— Странное дело! Кто и зачем закрыл главные ворота? Бем забеспокоился и, оглядевшись, увидел двух Пардальянов. Шевалье тут же бросился к Бему:

— Так это ты выбросил в окно тело господина де Колиньи?

Спрашивал Жан совершенно спокойно. Бем выпрямился, надулся спесью и заявил:

— Конечно, я, гугенотский воробушек! Ну и что?

— И ты убил адмирала?

— Конечно, я, кальвинист проклятый!

— И чем ты его убил?

— Да вот этим самым! — ухмыльнулся Бем, показывая окровавленную рогатину.

Он расхохотался и добавил:

— И на вас рогатины найдутся, псы гугенотские! Эй, все ко мне! Бей еретиков!

Но крик застрял у Бема в глотке. Пардальян-старший, словно клещами, сдавил ему пальцами горло.

— Не дергайся, дружочек! За тобой должок…

Бем попытался освободиться, но живые тиски давили все сильней. Полузадушенный, хрипящий великан жестом показал, что готов слушаться. Старый вояка разжал пальцы.

— Что вам нужно? — спросил Бем, не скрывая испуга.

— От тебя? Ничего! — сказал шевалье. — Хочу лишь освободить землю от такого чудища.

— Так вы убить меня хотите?

— А разве ты умеешь драться? — пожал плечами Жан. Бем отпрыгнул в сторону, вытащил левой рукой шпагу, а правой — кинжал и встал на изготовку. Шевалье же расстегнул пояс и отбросил шпагу.

— Вот, какое оружие тут нужно! — произнес он и неторопливо поднял с земли рогатину.

Шевалье перехватил ее поудобней и пошел на великана.

Бем улыбался: шпага его была длинней рогатины, он рассчитывал заколоть молодого безумца, а потом заняться стариком. А шевалье спокойно шагал навстречу богемцу, Пардальян-старший наблюдал, стоя в стороне и скрестив руки на груди.

Жан надвигался на великана, лицо молодого Пардальяна изменилось до неузнаваемости, глаза пугали своей неподвижностью. Бем сделал два-три выпада, но шевалье отбил удары шпаги, и не успел богемец опомниться, как рогатина оказалась приставлена к его груди. Бем попятился, сначала медленно, потом все быстрей и быстрей. В растерянности он начал бестолково отбиваться и с ужасом увидел, что ни один из ударов не достигает цели. Рогатина, как заколдованная, все время оказывалась у самой его груди.

В конце концов Бем оказался прижат к воротам. Прямо перед собой он увидел угрожающее лицо шевалье. Великан понял, что для него наступила роковая минута:

— Что же мне, умирать? — прошептал он. — Неужели Господь…

Это были последние слова Бема. Он сделал отчаянную попытку ударить кинжалом, но шевалье опередил его. Молодой Пардальян нанес один, только один удар…

Рогатина вонзилась с неистовой яростью, прошла насквозь через грудь и впилась в деревянные ворота. Бем оказался пригвожден к порталу дворца Колиньи и умер на месте…

Шевалье поднял свою шпагу, надел ее и взял за руку отца, который без единого слова, без единого жеста наблюдал за этой сценой. Оба Пардальяна спокойно вышли через боковую дверь.

Не прошло и двух минут, как во двор выбежал Моревер. Он обошел, вместе с солдатами Гиза, весь дворец, этаж за этажом, разыскивая беглецов с великим усердием. Когда стража прекратила поиски, Моревер почувствовал приступ отчаяния. Куда же девались Пардальяны? Он спустился вниз и снова принялся обходить этаж за этажом.

— Удрали! Ускользнули от меня! Но я разыщу их! — Моревер твердил эти слова, перемежая их проклятиями.

Охваченный яростью, наемный убийца выскочил во двор и вдруг застыл как вкопанный, даже речи лишившись от испуга…

К главным воротам дворца был пригвожден труп, насквозь пронзенный рогатиной… Моревер узнал Бема…

Через минуту Моревер пришел в себя и заметался по двору как безумный, возбужденно бормоча:

— Они прошли здесь… это их след…

Однако Моревер скоро убедился, что ни во дворце, ни во дворе никого не было: одни трупы. Усилием воли он заставил себя успокоиться, подумал и рассчитал, как ищейка, выбирающая, по какому следу идти. Тут взгляд его упал на какой-то сверток, валявшийся во дворе. Моревер поднял сверток, развернул тряпки и узнал голову Колиньи. Наемный убийца схватил за волосы голову адмирала.

— Трофей, пожалуй, пригодится! — процедил Моревер сквозь зубы. — Кому бы ее отнести? Гизу? Королеве? Гиз сейчас в проигрыше. Отнесу-ка я это королеве Екатерине!

И Моревер покинул дворец Колиньи.

Оба Пардальяна, выйдя на улицу, обсуждали свои дальнейшие действия.

— Нам надо попытаться выбраться из Парижа, — сказал Пардальян-старший.

— Нам надо попытаться добраться до дворца Монморанси, — возразил сын.

— Но ты же сам говорил: Монморанси — католик, ему ничего не угрожает…

— Я в этом не уверен. Надо идти во дворец.

— Сказал бы уж правду — хочу увидеть малышку Лоизон! — проворчал бывалый солдат.

Шевалье побледнел. Он ни разу не упоминал о Лоизе, но слишком много о ней думал. Поэтому Жан лишь повторил:

— Пойдемте, отец. Вдруг на маршала напали, и мы там можем очень пригодиться…

При мысли о том, что орда фанатиков может ворваться к Лоизе, шевалье вздрогнул и ускорил шаг.

— Ну, знаешь ли… — рассердился отец. — А вдруг Монморанси заодно с этими убийцами? Он ведь — правоверный католик.

Шевалье, потрясенный, даже остановился.

— Да! — прошептал он. — Это было бы ужасно… Отец, я должен убедиться сам. Неужели отец Лоизы — из тех, кто убивает, прикрывшись именем Господа!..

XXXVIII. Воскресенье, 24 августа 1572 года, праздник Святого Варфоломея

Лишь только оба Пардальяна покинули улицу Бетизи, им стало ясно, что каждый шаг в Париже чреват опасностями. Город превратился в огромное поле сражения; нельзя было перейти улицу, не наткнувшись на трупы; на каждом перекрестке прохожий рисковал жизнью. Однако то, что происходило, трудно было назвать битвой: скорей шла резня, разворачивалось массовое избиение.

В каждом квартале, на каждой улице преследовали любого, кого подозревали в малейшей симпатии к протестантам, независимо от того, был человек католиком или гугенотом. Одинаковые чудовищные сцены разыгрывались во всех уголках Парижа. С наступлением дня резня обрела фантастический размах. То же творилось и в провинции, и в больших городах. В Париже безумие длилось целых шесть дней…

Этим ясным августовским утром люди в столице потеряли человеческий облик. Как хищные птицы, терзали они плоть несчастных. Рассказывали, что женщины пили кровь жертв. Всех пьянил удушливый и горький дым, запах горящих тел… Среди пелены огня и дыма мелькали искаженные ненавистью лица, метались тени, красными молниями взвивались кинжалы.

Кровь, повсюду кровь! Она заливала стены, брызгала на одежду, застывала в больших лужах на мостовой, окрашивала сразу замедлившие свой бег ручьи. Но, странное дело, некоторые кварталы оставались совершенно спокойными; были улицы, обитатели которых в течение нескольких часов и представления не имели, что Париж объят огнем и залит кровью.