Ночь в Гефсиманском саду - Павловский Алексей - Страница 63

Положение Вефулии очень скоро сделалось действительно отчаянным. Появились первые умершие от голода. Обессилевали не только женщины и дети, но и крепкие воины, стоявшие в полной готовности у городских стен.

Все чаще стали говорить о сдаче.

Тогда Юдифь обратилась к старейшинам с просьбой повременить со сдачей, так как она знает способ спасти город.

Как уже говорилось, Юдифь пользовалась в Вефулии огромным и поистине непререкаемым авторитетом. К словам пророчицы отнеслись со вниманием. Капитуляция была отложена. Юдифь же велела тайно выпустить ее загородские ворота вместе со служанкой. И вот, когда стемнело, она появилась в одежде, какую давно не надевала, и в украшениях, поражавших своим великолепием. Перед воинами, стоявшими у ворот и поджидавшими ее прихода, чтобы выпустить ее к неприятелю, предстала не та пророчица, которую они уже давно привыкли видеть, во вретище и с босыми ногами, а красавица, блиставшая еще не ушедшей молодостью и красотой.

Выскользнув из ворот вместе со служанкой, несшей мешок, в котором была пища, употребляемая лишь евреями, Юдифь отправилась к стану Олоферна через пустынное темное поле. Вскоре воины преградили ей путь. Юдифь смело отвечала, что она идет к военачальнику, чтобы открыть тайны и секреты обороны города, что она давно наслышана о могуществе Навуходоносора и готова оказать его войскам хотя бы маленькую помощь.

Олоферн был прельщен не столько ее словами, сколько красотой, и пообещал Юдифи сделать все, что она захочет. Юдифь попросила позволения свободно творить молитвы своему еврейскому богу и вкушать лишь еврейскую пищу. Для этого, сказала она, ей иногда будет нужно выходить ночью из шатра, чтобы возносить молитвы под открытым звездным небом. Олоферн, не сводивший с Юдифи влюбленных глаз, сразу же согласился на столь ничтожную просьбу.

Так она жила четыре дня. И все четыре дня Олоферн, позабыв о военных делах, мог думать только о ней. И вот на пятый день, вечером, он послал к Юдифи одного из своих начальников с просьбой прийти в шатер. Отправляясь к Олоферну, Юдифь надела все украшения, натерлась маслами и благовониями, чтобы предстать пред непобедимым полководцем во всеоружии своей красоты. Во время обильного ужина Олоферн пил много вина и к ночи в сильном опьянении крепко уснул. Юдифь, выслав свою рабыню из шатра, осталась с Олоферном наедине. Укрепив себя молитвой и убедившись, что Олоферн спит мертвецким сном, она отвязала меч, подвешенный у постели, и, приподняв голову за волосы, отрубила ее. Поскольку стража, охранявшая шатер Олоферна, знала, что Юдифи предоставлено право свободно входить и выходить, когда она захочет, а особенно ночью, для молитвы, то она свободно вышла наружу в сопровождении служанки, несшей мешок. Стража не подозревала, что в мешке, завернутая в простыню, находится отрубленная голова их полководца.

На городских стенах Вефулии все ночи стояли дозорные, ожидая возвращения Юдифи. Ее встретили криками радости и ликования.

На городской площади, стоя на возвышении, Юдифь показала воинам и горожанам голову Олоферна.

Затем, обращаясь к воинам, Юдифь сказала, что утром они должны с большим шумом и криками выйти загородские ворота, делая вид, что направляются к лагерю Олоферна. Расчет Юдифи был прост: увидев, что еврейские воины вышли из города, стражники Олоферна пойдут его будить.

Ее замысел полностью оправдался. Когда армия узнала о смерти вождя, то страх и беспорядок овладели всеми. Побросав палатки и шатры, а вместе с ними и богатую добычу, награбленную в многочисленных покоренных городах, воины Навуходоносора быстро покинули окрестности Вефулии.

Юдифь прожила до глубокой старости и умерла в возрасте ста пяти лет, окруженная всеобщим народным почитанием и любовью.

Сын Дария персидский царь Артаксеркс однажды, желая отметить трехлетие своего царствования, устроил грандиозный пир. Празднество продолжалось сто восемьдесят дней, а потом, после небольшого

отдыха, еще семь, но уже в городе Сузы. Пир был настолько великолепен, отличался такой необыкновенной роскошью, что слава и легенды о нем перешли в столетия. Были приглашены и созваны все сколько-нибудь известные деятели Вавилонского царства, все вельможи персидского двора, а также цари окрестных и отдаленных стран.

Жена Артаксеркса Астинь одновременно давала бал у себя, ничем не уступавший тому, что происходил в главном дворце ее царственного супруга.

И вот в последний день торжества Артаксеркс, разгоряченный вином и не зная, чем еще можно было бы поразить гостей, приказал привести Астинь.

Он уже предвкушал общее восхищение, когда красавица войдет в пиршественную залу, украшенная диадемой и редкими драгоценностями, отобранными из сокровищниц всех стран Востока. Царица, однако, сочла унизительным явиться для мужского обозрения, так как свято чтила восточные обычаи. Видя смущение и улыбки своих гостей, Артаксеркс посчитал себя публично оскорбленным.

Для расторжения брака понадобилось решение верховного совета. Старейшины сказали, что Астинь своим поведением действительно подала дурной пример непослушания как царской, так и мужниной воле, что такому поведению могут последовать и другие женщины. Царский указ о низложении ослушницы довели до сведения двора.

Спустя короткое время, одумавшись, Артаксеркс, горько раскаялся в своем скоропалительном приговоре. Он вновь обратился к старейшинам. Совет, однако, не удовлетворил царской просьбы, поскольку указ верховного правителя должен был оставаться в глазах подданных незыблемым. Его отмена могла подать столь же дурной пример, как и легкомысленно-оскорбительное поведение Астини.

Вельможи предложили царю собрать в Сузы самых красивых девиц, чтобы из них можно было выбрать супругу, не уступавшую красотой Астини, но превосходящую ее послушанием и кротостью.

В числе красавиц оказалась и некая Едисса. Ее привел еврей Мардохей, служивший привратником в царских покоях. Царь его хорошо знал – когда-то Мардохей открыл во дворце опасный заговор. Едиссе он приходился родным дядей, но фактически был отцом, так как воспитывал ее, лишившуюся в младенчестве родителей.

Она-то и превзошла всех соперниц, отобранных из многих городов Персидского царства, и строгой красотой и очарованием девической прелести.

Взяв в жены племянницу своего привратника, Артаксеркс, по существовавшему обычаю, дал ей другое имя теперь она звалась Эсфирь.

Под этим именем ей предстояло стать национальной героиней еврейского народа, свято почитаемой и по настоящее время.

Надо заметить, что при дворе не знали, что она иудейка; предпочитал не разглашать секрета и Артаксеркс. Это объясняется тем, что евреи, хотя и пользовались почти теми же свободами, что и коренные жители, все же в глазах многих, особенно среди придворных, по-прежнему оставались как бы пленниками, пригнанными когда-то из Иерусалима. Правда, многие евреи выдвинулись даже на значительные государственные должности и пользовались уважением при дворе и в совете старейшин, но некая тень, протянувшаяся от времен Навуходоносора, все же покрывала их существование унизительным полуправием. Как и всегда в подобных случаях, неприязнь иногда переходила в прямую вражду. Находились люди, что люто ненавидели бывших пленников, почитая их рабами, существующими более или менее сносно благодаря исключительно царскому капризу.

К таким недоброжелателям относился, прежде всего, Аман – всемогущий вельможа, занимавший пост первого министра. Он был настолько всесилен, злопамятен и жесток, что перед ним трепетали и падали ниц даже высокопоставленные лица. Будучи человеком очень тщеславным, он требовал по отношению к своей персоне едва ли не царских почестей. Его поэтому страшно возмутило поведение Мардохея, который однажды, когда все пали ниц, хором повторяя слова приветствия Аману, один остался стоять с невозмутимым достоинством. Аман, однако, не мог с ним расправиться таким же легким способом, каким он расправлялся с людьми и за более мелкие прегрешения, – ведь Мардохей был любимцем Артаксеркса: как-никак, он приходился ему, можно сказать, зятем. Бешенство Амана, надо полагать, и вовсе бы не знало пределов, если бы он знал, что Эсфирь – еврейка. То была тайна двора, не открытая своевременно даже первому министру.