Ночь в Гефсиманском саду - Павловский Алексей - Страница 51

Слепой, обессилевший Самсон обязан был теперь безостановочно вертеть жернов ручной мельницы.

Иногда дверь темницы открывали, чтобы показать слепца беспрестанно прибывавшим в Газу любопытным. Всем хотелось посмотреть, что сделалось с Самсоном. В него плевали, выплескивали помои, бросали камни. Но больнее камней и позорнее помоев казались Самсону насмешки, брань и гогот, умолкавшие возле его узилища лишь глубокой ночью, когда удовлетворенный в своей злобе город, наконец, утихал. А наутро пытка начиналась снова.

Заключенный в темницу, Самсон горько раскаялся во всех своих многочисленных вольных и невольных прегрешениях, разгуле, грабежах и непристойных похождениях, и, видно, небо, в конце концов, смилостивилось над ним. Волосы стали быстро отрастать, а вместе с ними начала возвращаться и сила. Самсон старался всячески скрыть свою возрастающую мощь: он притворялся слабым и даже немощным, еле, словно из последних сил вертел жернов своей мельницы и даже не откликался на насмешки, лишь иногда как бы угасающим голосом прося пощады. Филистимляне совсем привыкли к мысли, что их плененный и слепой Самсон беззащитен и хил. И вот однажды, когда в городе Газе происходило шумное и красочное, с кровавыми жертвоприношениями, празднество в честь их идола Дагона, знать филистимлянская пожелала, чтобы в храм был приведен Самсон. Им хотелось унизить Самсона, заставив его, израильтянина, поклонявшегося богу Яхве, войти в языческое капище, чтобы таким образом участвовать в церемонии, посвященной языческому идолу. Самсон, скрывая вернувшуюся к нему силу, послушно вошел в храм и так же послушно попросил подвести его к колоннам. Он хотел показать, что не может стоять на ногах без опоры и поддержки. Прислужники подвели его к колоннам, и он тотчас ухватился руками за две из них. Затем случилось страшное: Самсон с такой силой потряс каменные столпы, служившие опорой всему храму, что они рухнули вместе с тяжелым сводом и стенами.

Под обломками колоссального сооружения погибло столько филистимлян, сколько Самсону не удалось уничтожить за всю его жизнь. Вместе с врагами погиб и он сам. Родные похоронили его вместе с отцом Маноем.

Слава о Самсоне прошла по всем векам и народам. Знали о нем и в Греции. Вполне возможно, что греческий Геракл имеет своим прототипом именно Самсона. Это тем более вероятно, так как известно, что филистимляне, пришедшие когда-то с островов Средиземного моря, были в родстве с греческими племенами и немало, в свою очередь, взяли из греческой культуры.

РУФЬ

Даже в земле обетованной, где так много было плодородных почв, чистых рек, серебряных источников и грохочущих водопадов, в стране, похожей, как уже говорилось, на цветник, высаженный божественной рукой самого покровителя израильского народа, даже в этой стране иногда случались засухи. По рассказам и преданиям, переходившим из уст в уста от потомков Иосифа, Моисея и Иисуса Навина, поселенцы Ханаана знали, какие страшные неурожайные годы поражали даже баснословно богатый Египет. Именно в периоды засухи они обычно с запозданием вспоминали о мудром своем праотце Иосифе, научившем египетский народ заготавливать зерно впрок, чтобы «худая корова не пожрала тучную». Так и в этот раз – голод разразился в земле Ханаанской, а запасов, предусмотрительно укрытых в закрома, не было. Народ стенал, страшно бедствовал и едва успевал хоронить своих мертвецов.

Съели всех животных, и даже птицы, не находя себе зерен, улетели за море.

Тогда один из жителей Вифлеема, благочестивый Елимелех, гонимый голодом, решил переселиться вместе с женой Ноеминью и сыновьями Махлоном и Хилеоном в землю Моавитскую, что лежала по другую сторону Иордана. Решение он принял нелегко, так как моавитяне были язычниками.

Вначале все шло хорошо. Сыновья, правда, взяли себе в жены моавитянок, но Елимелех не препятствовал такому браку, мудро полагая, что все люди, в конце концов, произошли от одних предков. Между семьей Елимелеха и соседями-моавитянами были добросердечные дружеские отношения. Особенно все любили добрую Ноеминь.

Однако беда, мучившая их в Ханаане голодом, нашла семью Елимелеха и здесь, в Моаве. Так случилось, что, заболев, один за другим умерли все трое мужчин, составлявших опору дома.

Овдовевшая Ноеминь страшно затосковала по родным местам.

По слухам же стало известно, что в Вифлееме, родном городе Ноеминь, жить стало лучше, голод прекратился и даже самый дом, где в молодости растила она со своим мужем сыновей, все еще стоит в целости и нерушимости.

Обе снохи отправились вместе с ней.

Однако в дороге, когда они уже вышли за пределы Моава, добрая Ноеминь стала со слезами корить себя за то, что навсегда уводит своих юных невесток с их родной земли. Ведь среди соплеменников, останься они в родной моавитской земле, молодые вдовы снова могли бы выйти замуж. Вот почему, спохватившись, остановилась она на каменистой дороге, ведшей ее в Вифлеем и уводившей невесток из Моава, и стала причитать:

«Да даст вам Господь, чтобы вы нашли пристанище каждая в доме своего мужа! И nоцеловала их. Но они подняли вопль и плакали.

И сказали: нет, мы с тобою возвратимся к народу твоему.

Ноеминь же сказала: возвратитесь, дочери мои; зачем вам идти со мною? Разве еще есть у меня сыновья в моемчреве, которые были бы вам мужьями?

Возвратитесь, дочери мои, пойдите; ибо я уже стара,

чтоб быть замужем. Да если б я и сказала: «есть мне еще надежда», и даже если бы я сию же ночь была с мужем, и потом родила сыновей,-

То можно ли вам ждать, пока они выросли бы? можно ли вам медлить и не выходить замуж? Нет, дочери мои, я весьма сокрушаюсь о вас, ибо рука Господня постигла меня» (Руфь. 1: 9-13).

Одна из невесток, Орфа, вняла убеждениям старухи и, залившись слезами, горестно распрощавшись, вернулась в свою землю.

А Руфь осталась. Она знала, что ее сердце разорвется, когда она увидит удаляющуюся по дороге одинокую фигуру доброй старухи, ставшей для нее милой матерью.

Как ни принуждала ее Ноеминь присоединиться к Орфе, Руфь сказала:

«…не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом;

И где ты умрешь, там и я умру и погребена буду. Пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою». (Руфь. 1: 16, 17).

«И возвратилась Ноеминь, и с нею сноха ее Руфь Моавитянка, пришедшая с полей Моавитских, и пришли они в Вифлеем в начале жатвы ячменя» (Руфь. 1: 22).

Ноеминь, возвратившись в родную землю после десяти лет отсутствия, нашла свой дом в полном запустении, а поле, принадлежавшее когда-то, до бегства в Моав, и ей, и ее умершему мужу Евимелеху, обрабатывал теперь дальний родственник, считавший его своей собственностью. Таким образом, при пустом доме, оплетенном паутиной и заросшем тернием и сорной травой, они оказались в полном смысле слова бедняками. Ноеминь очень жалела Руфь – ведь та не привыкла к такой нищете. (По некоторым данным, найденным исследователями Библии, Руфь была дочерью одного из царей моавитских.) Так или иначе, им ничего не оставалось, как испросить разрешения помочь в уборке ячменя. Платой же за тяжелую работу, когда приходилось, не разгибая спины, целый день трудиться на знойном поле, была возможность собирать колоски, остававшиеся после жнецов. Ноеминь была уже слишком стара, и потому Руфь работала в поле одна от зари до зари. Зато поздно вечером, когда закат догорал и темные тени спускались на селение, Руфь приходила домой с полным передником колосьев. Она никогда не жалела, что пришла в чужую землю, так как очень любила свою старую Ноеминь, с нежностью почитая ее как родную мать. Ноеминь не могла нарадоваться, глядя на такую любовь, но мысль, что надо как-то устроить судьбу Руфи, никогда не покидала ее.