Женское оружие - Красницкий Евгений Сергеевич - Страница 82

— Да дело тут вот в чем… — Анна устроилась поудобней, взяла по привычке в руки какое-то рукоделие, но тут же отложила и начала рассказывать:

— Перво-наперво отвечу тебе на то, что легче всего объяснить: отчего такого воина, как Андрей, у нас, в воинском поселении, как ты сказала, за человека не считают. Сама же знаешь, что не только у нас, но и в других местах зрелый муж, не имеющий детей, неполноправен. Кое-где с такими обходятся еще и посуровее, чем у нас, и ничего удивительного в том нет — пустоцвет. А вот отчего с ним приключилась такая беда, что не имеет он ни жены, ни детей, уже иной разговор. Только сразу хочу тебя предупредить: история давняя, меня тогда в Ратном еще не было, так что многое знаю с чужих слов. А чужие слова, сама понимаешь… Это первое.

Второе. Есть в Ратном нечто, чего бабам знать не положено — мужские воинские тайны. Считается, что и не знаем. — Анна усмехнулась. — Хотя опять же сама понимаешь… Правда, одно дело знать, а другое — свое знание на людях выказывать. Скверно это у нас кончается, очень скверно. Были случаи. Поэтому сейчас от меня услышишь — и все. В другой раз я с тобой и разговаривать об этом не стану, даже вид сделаю, что не понимаю, о чем речь. Не удивляйся и не обижайся. А к другим с этим разговором подходить…

Арина раскрыла было рот, чтобы пообещать, но Анна движением руки велела ей молчать — дескать, поняла, что от тебя требуется, и ладно.

— Ведомо тебе или нет, и спрашивать не буду, но с давних времен, еще до принятия креста, воины у славян воспитывались в особых слободах под присмотром жрецов Перуна. Женщины туда не допускались ни под каким видом, и что там творится, знать им было не положено. Наказание за нарушение такого правила только одно — смерть. Здесь у нас, в Погорынье, такая слобода тоже была. Вернее, я так думаю, что была. Сейчас, похоже, нет. Во всяком случае, новиков мы воспитываем у себя в Ратном. Только вот думаю я… — Анна помолчала, а потом сочла нужным пояснить: — Есть у меня причины так думать, какие — не скажу, но есть. Так вот: думаю я, что Андрей один из последних, а может быть, и самый последний выученик такой Перуновой слободы. Забрали его из семьи еще мальцом совсем, а вернулся он в Ратное уже новиком, да еще каким! Никто из ровесников ни силой, ни ловкостью, ни воинскими умениями сравниться с ним не мог.

Казалось бы, только гордиться да радоваться, но беду свою он в себе принес именно оттуда. Ты когда-нибудь видела отрока или молодого мужчину, который долгое время прожил среди мужей и с женщинами никак не общался?

— Нет, не видала.

Анна помолчала, подбирая слова, потом продолжила вроде бы совсем о другом:

— Как девицы на посиделках язвят да над сверстниками насмехаются, ты не хуже меня знаешь. Но не со зла, а чтобы внимание к себе привлечь, так ведь?

Аринка молча кивнула. Слушала она сосредоточенно, казалось, не только ушами — всем телом своим рассказ Анны впитывала.

— А теперь представь себе отрока, на любые поносные слова привыкшего отвечать ударом кулака или, того пуще — хвататься за нож. Он же понятия не имеет, что на слово словом же ответить можно, не приучен. Ну нет у мужей такого в заводе — обидные слова на ветер бросать. А тут девки, с ними драться-то не будешь. И что ему делать? Только смолчать и уйти. Это воину-то? Уйти — значит струсить. И так раз за разом, потому как естество свое берет, тянет его к девкам. А они знай себе стараются — приметили уже, нашли себе игрушку. И сверстники, которых он в воинском деле на голову превосходит, тут же вместе с девками над ним смеются.

И старейшины наши… — Анна зло прищурилась. — Умные-умные, а только масла в огонь подливали! Нет бы сразу разобраться, что не так да как это уладить можно, а они только и придумали, что стали самому Андрею в уши дудеть: «Все зло от баб, волос долог — ум короток; курица не птица, баба не человек, над честным мужем возвеличиться им самая сласть. У честного воина с ними только один разговор: косу на кулак намотал, подол вздел и… осчастливил»… — Анна аж ладонью по столу от досады хлопнула. — Это они так из него воина делали, чтоб размазней не был. Сделали… Он на девок и вовсе смотреть перестал как на людей, а тех, свистушек, это еще больше подстегнуло! Знаешь ведь, как допечь можно хиханьками-хаханьками да шепотками за спиной.

— Досталось ему, бедному, — не удержалась Арина.

— Верно, досталось. Ну и не удержался, начал свое зло на парнях срывать. Те-то, хоть и побаивались его, но язык на привязи тоже не держали. Тут уже и до серьезных драк доходило — разнимать не успевали. Да много там чего накопилось, я всего и не знаю. Слышала только, как бабы шептались, дескать у Люта глаз черный, на какую девку или бабу глянет, та бесплодной остаться может. Только болтовня это все пустая, — спохватилась Анна, — сколько раз он на меня смотрел, а деток-то у меня пятеро. Так что наговаривают на него бабы, свою же вину ему простить не могут: те, кто его тогда смешками изводил, сейчас у колодцев про него шепчутся. Иные уж и большухами стали, а все туда же. Был бы он перед ними виноват, может, давно и забыли бы, а тут… Ведь тяжелее всего простить не того, кто тебя незаслуженно обидел, а того, кого ты сам. А его не просто обидели — судьбы лишили. Кто по дурости, кто из зависти. — У Анны зло сузились глаза. — Они бы и Мишаню моего так же смяли, кабы за ним род не стоял и дед в силу не вошел! Не любят его в Ратном. Остальные его сверстники с ним и близко не сравняются, он не просто в чем-то лучше, а всех превзошел. Казалось бы, чего еще надо-то? В воинском поселении такого парня привечать должны, ан нет! Уж очень он ото всех отличен, а такое стерпеть трудно.

Рассказывая о сыне, боярыня разгорячилась и остановилась, только заметив, что уже и кулаком по столу пристукивать стала. Посидела, помолчала, успокаиваясь, и продолжила:

— В общем, когда спохватились — поздно уже было. Знаешь небось, как по весне лед на реке незаметно подтаивает: то спокойно по нему ходят и ездят — и ничего, держит, а потом вдруг, будто ни с того ни с сего, ломается разом и все сносит. Вот Андрей как у ледохода на пути оказался, и закрутило его, да так, что по сей день не отпускает…

— Видела я такое, — задумчиво кивнула Аринка. — Ну так это стихия природная, а тут-то, чай, все ж люди были. Куда же они свое разумение подевали-то?

— Ой, не скажи, Арина, не скажи. Если нас, баб, разъярить, то мы страшнее любой стихии будем, даже и по отдельности. А уж в толпе-то… Все мы тихие, кроткие да послушные, но если в раж войдем, то такого наворотить можем, что сами потом диву даемся — где наши головушки были да как нам теперь с этим жить? А тогда бабы на него очень сильно ополчились: кто за всамделишные обиды собственных детей неприязнь затаил, кто оговору поверил — сейчас уже и не разберешь.

— Да как же так-то? — возмутилась молодая женщина, а Анна невольно залюбовалась на нее: разрумянилась, глаза горят, еще чуть и подхватится с места, побежит прикрывать своего ненаглядного от всех напастей сразу. — Ведь живой же человек, с живой душой! Ему же больно!

— Вот и свекровь моя так же говорила, только безтолку. Она и мужу тогда рассказала, вмешаться попросила — ведь о воине речь.

— И что сотник?

— Он только удивился — мол, а что случилось-то? Все хорошо, воин справный, а что девки от него шарахаются, так мало ли что этим дурам на ум взбредет… проучить виновных хорошенько хворостиной — и все наладится. И только когда дошло дело до того, что Андрея никто в свой десяток брать не захотел, вот тогда только Корней и спохватился.

— А это-то почему? Мне же все говорили, что такого воина, как Андрей, еще поискать надо.

— Ох, Арина! Хоть и говорят мужи, что баб слушать нельзя, однако же слушают. Вот и накуковали обиженные бабоньки своим мужьям… А еще, мне кажется — никто из мужей не признается в том никогда, конечно, — но они и сами его взгляда побаиваются.

— Да, я замечала, что в лицо ему взглянуть вроде как опасаются. Я все удивляюсь — отчего это, ведь не урод же он какой. Если б не шрамы, так совсем красавцем был бы! — Арина и думать забыла уже про смущение и больше своих чувств не скрывала.