Отрок. Все восемь книг (СИ) - Красницкий Евгений Сергеевич - Страница 258

— И сколько же ты хочешь?

— Пятину!

— Да ты спятил! Только языком потрепал, и сразу пятину!

— Ну, пусть кто-нибудь другой тебе, дядюшка, так языком потреплет, может дешевле встанет.

— Да, может, еще и не выйдет ничего!

— Тогда и я ничего не получу.

— А убытки? Все это устроить — недешево выйдет!

— А мальца спаивать и секреты выведывать? А? Вот пожалуюсь матери… или деду…

— Десятину!

— Не-а! Мы с тобой уже один раз торговались. Помнишь? Или пятина, или я спать лягу. Напоил ребенка, злодей…

— Черт с тобой, племяш! Согласен.

— Пиши грамоту.

— Михайла! Родному дядьке не веришь?

— Денежки родства не знают! Ты сказал, а я запомнил. Пиши, онкл Ник.

Пока Никифор давил стилом бересту (пергамента, видать, пожалел), Мишка залез в свой мешок и вытащил еду, собранную матерью в дорогу. Закусить надо было плотно, разговор он планировал долгий и серьезный.

— Ну, доволен, племяш? — Никифор вдавил в бересту перстень и протянул грамоту Мишке. — Держи. Чего ты там еще говорил, как прибыток увеличить можно?

Мишка перечитал написанное Никифором, удовлетворенно кивнул и сунул грамоту в мешок.

— Угощайся, дядя Никифор. Мама пирогов в дорогу мне напекла. У тебя-то, я вижу, еда по пути вся вышла.

Никифор покраснел. Это было «супер» — вогнать в краску такого торгаша! Впрочем, сильно давить на психику собеседника Мишка опасался, можно было утратить контакт. А так, получилось в самый раз. Надо было отдать должное и крепости купеческих нервов. Мишка думал, что после его демарша, Никифор позовет кого-нибудь и прикажет принести чего-нибудь более съедобного, чем вяленая рыба, но дядюшка, с видимым удовольствием откусил изрядный кусок пирога, да еще и похвалил:

— Хорошо сестрица пироги печет, я, прямо, матушку покойную вспомнил.

Мишка оценил самообладание собеседника и выдал обещанную информацию:

— Увеличить же прибыток можно очень просто. Чего хочется человеку, если он долго томился неизвестностью, а потом выиграл?

— Ха! Выпить, конечно.

— Верно. Обмыть выигрыш. А если проиграл?

— Понял! Хмельное по рядам разносить надо! Так мы это уже делали! Обмануть меня решил?

— Не-а! По рядам — само собой, но в меру, а то, сгоряча, зрители между собой передерутся. Тех, кто сильно наклюкался, надо из амбара выводить. Когда много разгоряченного народу в тесноте толчется, недолго и до беды. Ты же не хочешь, чтобы с твоего зрелища трупы выносили?

— Не дай Бог! Беды не оберешься!

— Вот! Пристраивай к амбару кабак, но не простой. Одно помещение, самое большое, для простых зрителей. Там и выпивка и закуска попроще, но позабористей. Шум, гам, дым коромыслом — пусть душу отводят. Второе помещение — для людей степенных. Там то же самое будет, но солидному купцу или служилому человеку неловко, когда все его в пьяном безобразии видят. Пусть и выпивают отдельно, среди своих. А третье помещение, для самых уважаемых. На столах скатерти, посуда приличная, обслуга вежливая, в уголке музыка тихонько играет, чтобы разговорам не мешать, но настроение поддерживать. Само собой и цены разные. Где подешевле, где подороже, где — для уважаемых людей, которым задешево веселиться зазорно.

— Ха! Верно! Солидному человеку со смердами за одним столом сидеть… Верно! Молодец, Михайла!

— Погоди, не все еще. Этот кабак, вернее, его самая чистая часть, и для другого пригодиться может. Вот, где ты, дядя Никифор, с другими купцами о делах договариваешься?

— По-разному бывает… На торгу, в лавке, на причалах, бывает и прямо на улице. А кого и домой приглашаю. Или меня приглашают. Ты это к чему?

— А если в том же кабаке специальные горенки устроить для переговоров? Посидели люди в приятном чистом месте, договорились, обмыли договор под хорошую закуску. Если нужда возникла, им и пергамент принесут и письменные принадлежности. Если свидетели понадобились, найдутся люди достойные. Если куда-то послать надо, найдется гонец — сбегает и исполнит. Если что-то на время оставить надо, найдется железный сундук с хитрым замком и в охраняемом месте. Ну, и прочее, все не перечислишь, по ходу дела соображать придется. Приведешь ты для разговора туда одного человека, другого, третьего, а там, глядишь, люди оценят удобство и надежность — сами пойдут.

— Понятно. — Никифор покивал. — А в горенках тех дырочки незаметные сделать, чтобы разговоры слушать незаметно. Великий прибыток на том получить можно!

— Не рекомендую.

— Что?

— Не советую, Никифор Палыч. Ты догадался, значит, и другие догадаются. Наоборот, ты должен всем доказать, что из этого места ни одно словечко на сторону не уйдет. Тогда к тебе люди пойдут. Все должны знать, что у тебя самое безопасное место в городе. Перепьют гости, их спать уложат или домой доставят, и ничего, никакой мелочи у них при этом не пропадет. В сундуках железных золото годами лежать может, и в сохранности останется. Свидетели никогда от своих слов не откажутся. Понимаешь, дядя Никифор, зрелищем ты уже торговал и убедился, что это выгодно. Теперь попробуй поторговать удобством и надежностью. Это еще выгоднее может оказаться.

— Удобством и надежностью. — Задумчиво повторил Никифор. — Что-то ты мне все товар предлагаешь, племяш, который руками потрогать нельзя. То зрелище, то удобство.

— Ага! А еще: азарт, надежность, тайность, уважение, удовольствие. Неощутимый товар. Ни складов не нужно, ни украсть нельзя, а самое главное — ни у кого, кроме тебя, такого товара нет. Ты же любишь торговать, когда никто цену не перебивает?

— Ха! Еще как!

— Ну, не жалеешь теперь о пятине?

— Посмотрим. Может, еще не выйдет ничего.

— Хорошо. Посмотрим. Тогда остальное я тебе в другой раз расскажу.

— Стой, Михайла! Когда еще… Ты чего встал?

— Ты же сам сказал: "Стой".

— Тьфу! Я в том смысле, что погоди.

— Ага. Тогда я сяду? А то ладья, чего-то, качается…

— Садись, племяш, садись. Зачем же в другой раз? Рассказывай сегодня, когда еще в следующий раз увидимся?

— Осенью. Ты же на ярмарку приедешь?

— Может, приеду, а может, кого другого пришлю. Я отсюда на Неман собираюсь идти, хочу у пруссов янтаря прикупить. В Киеве сарацинские купцы за янтарь хорошую цену дают. Могу к сентябрю и не успеть, да и не нужен я здесь особо — Осьма мужик оборотистый, без меня управится.

— Угу. А что пруссы за янтарь берут?

— Известно что. Им же с ляхами воевать надо, так что… сам понимаешь.

— И как король Болеслав на это смотрит?

— Как, как… Хлебом-солью встречает! Ты думаешь, почему я к пруссам с севера захожу, а не через Вислу? На Немане, правда, князь Всеволод Давыдович Городненский сидит, Болеслав с ним договорился, чтобы оружие к пруссам не пропускать, но золотой ключик, всякие двери открывает.

— А не дорого выходит?

— Ха! Да за стальной клинок пруссы янтарь по весу отсыпают, а за кольчугу и два веса взять можно! А янтарь-то легкий, мешками везем!

— И больше никто, кроме Всеволода Городненского не мешает? С таким-то товаром, да свободно по всему Неману пройти? Не верится, что-то.

— Есть, конечно еще ятвяги. От этих не откупишься, бывает и с боем прорываться приходится. А на другом берегу сидят Аушкайты. Эти — более мирные, но за хорошее оружие последние штаны отдать готовы, больно уж их Литва сильно давит. Только товара у них мало, а янтаря совсем нет, потому, что к морю их Курши не пускают. Вот эти — разбойники. Там выход в Варяжское море узкий — саженей двести всего, так Курши в этом месте ладьи стерегут и грабят, поэтому там и не ходит почти никто, а так выход в море был бы удобный.

"Аушкайты… не слышал никогда. Курши? Наверно, от них пошло название Куршской косы. Пролив там, действительно, узкий — всего триста метров, глубины малые, а фарватер вообще с игольное ушко. Хорошее место немцы выбрали для Мемеля. Теперь Клайпедой называется. И на кой Сталин почти всю Восточную Пруссию раздал? Хотя, с другой стороны, требовать ее обратно у трех стран немцам сложнее, чем у одной России…".