Ория (сборник) - Валентинов Андрей - Страница 216

— Меч! Перекресток! Меч! Пусть покажет меч! Одноглазый взмахнул рукой. Крики стихли.

— Покажи нам свой меч, парень! Подраться еще успеем, совершен-понятно.

Згур даже растерялся. Чего они хотят? И почему кричат о перекрестке? Костяная Девка тоже говорила…

— Глядите! Не деревянный!

Одноглазый и черный осторожно подступили, взялись за лезвие…

— Монокорн!

Черный отшатнулся, рука в кожаной перчатке коснулась лба:

— Монокорн! Монокорн!

Згур ничего не понимал. Странное слово! «Моно», кажется, «один»…

— Монокорн!

Палец в перчатке указывал теперь на клинок. Знакомый клинок с полустершимся клеймом: гривастый конь с рогом на голове… Единорог! Монокорн!

Згура окружили. Руки тянулись к мечу, но никто не решался прикоснуться. Смотрели, негромко переговаривались, увидевшие отходили в сторону, их сменяли другие.

— Это твой меч, парень?

Голос одноглазого теперь звучал иначе — уважительно, даже испуганно. Згур вновь удивился.

— Мой, конечно!

«Катакит» повернулся к товарищам, взмахнул рукой:

Вождь встретит войско у камней, где перевязь дорог… И десятки голосов прокричали в ответ, дружно, слитно:

И к славе вновь откроет путь клинок-Единорог!

Кричали по-румски, и Згур понял не сразу, когда же понял, поразился еще пуще. Они что, тоже «верши» любят?

— Кто ты, компаро?

Худощавый смотрел сурово, старый шрам на щеке покраснел.

— Згур, кмет Вейска Края.

Про сотника лучше было не говорить, мало ли…

— Комит? Ты комит, компаро? — худощавый недоверчиво оглянулся. — Он говорит…

— Комит! Комит Згур! — тут же отозвались остальные. — «Вождь встретит войско у камней»! Комит с нами!

И тут только Згур сообразил, что похожие слова иногда вовсе не сходны. «Кмет» — это просто кмет. А вот по-румски «комит» — чуть не тысячник. Нет, больше! «Тысячник» — «хилиарх», выходит, «комит» — не иначе как «глав-ч ный воевода». Интересно, что значит «компаро»? Кажется, «товарищ». Или «друг»?

— Не удивляйся, комита, однако! — На лице черного сияла белозубая улыбка. — Мы и наша растерялась. Мы и наша уже и верить перестала!

— Ясно…

Ясного, признаться, было мало. Единорог, странные «верши», «комит». Зато понятно другое — ватага все еще на дороге и сворачивать не собирается.

— Хорошо! Кто у вас старший? Худощавый переглянулся с одноглазым, тот — с черным.

— Старший? Нет у нас старшего, компаро…

— Как — нет? — крикнул кто-то, и десятки голосов вновь завопили:

— Единорог! Единорог! Комит Згур!

— Комит!

Одноглазый выпрямился, правая рука взлетела вверх.

— Хайра, комит! Осмелюсь сообщить! Третья, пятая и седьмая сотни Орлиного лохга совершают переход. В наличии двести двадцать два человека. Раненых девятеро, больных — трое. Сообщал фрактарий Гусак!

Гусак? Странные имена у румских фрактариев!

— Вольно! — Згур сделал привычную отмашку правой, словно перед ним стоял боец его сотни. Происходило что-то непонятное, но этим непонятным можно воспользоваться. Самое время.

— Почему вы сожгли село?

— Сожгли? — худощавый шагнул вперед, по изуродованному лицу скользнула злая усмешка. — Тебя обманули, компаро комит! Тебя — и всех остальных. Мы не жжем сел! Это делают каратели Кей-Сара, чтобы лишить нас поддержки. Мы — воины Катакита!

Сказано это было так, словно имя вождя мятежников все объясняло. Переспрашивать Згур не стал. Может, так оно и есть. Способ не новый.

— Мы и наша села не тронем, комита, — вступил в разговор черный. — Но мы и наша устали шибко, однако. Мы и наша три ночи в снегу ночевала…

Згур кивнул. Стало ясно — ватагу не остановить. Пока эти люди готовы его слушать. Но назад они не повернут. Значит, все зря? А что, если…

— В селе всего пять домов. Но за ним есть усадьба. Дедич уехал еще прошлой весной, там пусто. Места хватит для всех.

…О пустой усадьбе он подумал сразу, как только услыхал о приближении ватаги. Наверно, в богатом хозяйстве и припас найдется. А дедич — Дий с ним, с дедичем, нечего убегать было!

«Катакиты» переглянулись, одноглазый Гусак одобрительно крякнул:

— Вот это дело, совершен-понятно! Разреши выступать?

Згур оглядел взволнованную толпу. Все смотрели на него, «синий плащ» стоял, раззявив щербатый рот, начисто — забыв о желании «надрать задницу» столь нелюбимому им «венту». Они удивлены, поражены, обрадованы — но назад не повернут. Запретить им он не сможет. Разве что немного

задержать — ненадолго, чтобы односельчане бабки Гаузы сумели уйти подальше.

— Не разрешаю. Не вижу войска, фрактарий! С такой шайкой стыдно входить даже в коровник!

— Виноват!

Гусак резко повернулся, взмахнул рукой:

— Третья сотня! Становись!

— Пятая сотня!.. Седьмая сотня!.. — эхом отозвались в толпе.

Миг — и толпа исчезла. На грязном истоптанном снегу стояло войско — ровные ряды бойцов, усталых, заляпанных грязью. Но это было все-таки войско, и Згур облегченно вздохнул. Кажется, что-то удалось. Теперь бы вспомнить, как будет по-румски…

— Поправить оружие! Смирно! Равнение на середину!

— Вольно!

Згур обернулся. Все! Больше ничего не сделаешь. Даже если это все — нелепая игра. Но все-таки, что происходит?

— Третья сотня — шагом вперед! Пятая… Седьмая… Гусак, немного отстав, нерешительно поглядел на Згура:

— Комит! Нам надо поговорить, совершен-понятно. Наверно, мы должны тебе объяснить…

— Неплохо бы! — Згур впервые улыбнулся. — Вечером приходите в село, крайний дом от реки. Приходите втроем — ты, тот, что со шрамом…

— Так точно! — перебил Гусак. — Фрактарий Чудик и Сажа. Мы у ребят вроде как главные. То есть не главные, главных-то, совершен-понятно, и нет…

— Приходите, — кивнул Згур, — Поговорим. Совершен-понятно.

Гусак вытянулся, вновь вскинул руку в румском приветствии, а Згур вновь отметил, что у фрактариев Катакита уж больно странные имена.

— …Катакит обещал освободить рабов, простить долги беднякам, раздать землю, — неторопливо рассказывал Чудик. — Он хотел уравнять в правах все народы и племена…

— Даже моя! — вставил Сажа, улыбнувшись белоснежными зубами. — Моя румы собака называла, плохо называла…

— Поэтому мы пошли за Катакитом. Ты не думай, компаро комит, мы не верили ему до конца. Многие говорили, что Катакит просто хочет стать Кей-Саром. Но если бы мы взяли столицу, то заставили бы его выполнить обещанное…

В очаге горел огонь, за окном стояла волглая глухая тьма. В пустом доме бабки Гаузы (хозяйка, как и все сельчане, благоразумно оставалась где-то в лесном укрывище) собрались пятеро. Згур и трое фрактариев сидели у огня. Ярчук пристроился в углу, держа наготове секиру. Венет явно не верил в добрые намерения «катакитов». Згур был с ним вполне согласен, но от разговора отказаться не мог. Ватагу удалось спровадить в усадьбу, но мало ли что взбредет им на ум поутру?

— Нас бунтовщиками называют, — обиженно прогудел Гусак. — Ну, совершен-понятно, бунтовщики! А Кей-Сар нынешний? Он прежнего вообще живьем в могилу положил!

— Как? — поразился Згур, думая, что ослышался. По-румски он понимал далеко не все, фрактарии же коверкали язык почем зря. «Совершен-понятно» — еще ничего, а уж если Сажа заговорит!..

— Положила, положила! — подтвердил черный. — Старая Кей-Сара много пила. Новая Кей-Сара его шибко поила, каменный ящик клала. Старая Кей-Сара много кричала, камень стучала, плакала. Долго умирала, однако!

Згур поежился. Ну и дела! В косноязычном исполнении Сажи мрачная история выглядела еще более зловещей.

…Конечно, Сажа был вовсе не Сажа, и у остальных когда-то имелись обычные имена. Но Згуру уже объяснили, что каждый фрактарии обязательно берет себе прозвище попроще, чтоб легче запоминалось. Задира в синем плаще, столь не любивший вентов, звался Крюк, а длинноволосого заику, первым спросившего о мече, товарищи называли Пилой.

— …Нас разбили, — продолжал Чудик. — Катакит оказался плохим полководцем. Когда он погиб, Кей-Сар предложил переговоры. Мы поверили и послали всех старших — тысячников, сотников…