Сказки и были Безлюдных пространств - Крапивин Владислав Петрович - Страница 73

– Сколько сегодня дразнилок у него на счету?

– У-у… – безжалостно сказал Платон.

Тина тряхнула несчастного подсудимого за локоть:

– Сколько тебе положено щекоталок, а? Говори сам!

– Ни одной… Ну, одна. Ладно, одна!

– Шесть, – хладнокровно сообщил Ник. – Не меньше, если считать с утра.

– Правильно. – Женька деловито насупилась. – Сделай-ка, Ник, из травинок кисточку. Пушистенькую…

– Лучше ты его косой. Волосатые щекоталки он «любит» больше всего…

– Спасите… – шепотом сказал Кустик и округлившимися глазами глянул на Шурку.

Шурка ощутил сладковатое замирание. Щекотки он почти не боялся. И если бы не по Кустику, а по нему прошелся растрепанный кончик Женькиной косы, это было бы… Стыдно признаться даже себе, но это было бы счастье. Ласковое, пушистое…

И он не выдержал. Он как бы включился в игру!

– Стойте! Может, его все-таки помиловать?

– Еще чего! – возмутилась Тина.

«Вот и отлично!»

– Тогда… давайте я вместо него! Возьму на себя его грехи!

– С какой это стати? – удивился Ник.

– Так… из гуманных соображений! Из человеколюбия!

– Нелогично, – сказал Платон. – Виноват один, а отдуваться будет другой.

– Ну… я, наверно, тоже виноват! Наверно, он сочинял, чтобы своим талантом перед новым знакомым похвастаться…

– «И все засмеялись»! – крикнул Ник. И правда все засмеялись, даже Кустик фыркнул.

Хорошо хоть, что никто не догадался о настоящей причине, все решили, что Шурка просто жалеет Кустика… Впрочем, Женька, возможно, о чем-то и догадалась. Быстро отвела глаза и взглядом бабы Яги уперлась в несчастную жертву. Сжала в пальцах конец косы, нацелилась.

– Ну-ка, где там у нас ребрышки? Подыми рубашку…

«Ох, и мне ведь пришлось бы подымать!» – запоздало ужаснулся Шурка. А Кустик пискнул, присел и по-заячьи бросился через двор. Все (кроме Шурки) с веселыми воплями – за ним.

Кустик забежал под навес, там запнулся, полетел вперед и упал животом поперек плахи с кроссовкой на чугунной «ноге». И замер.

– С тобой все в порядке? – нерешительно спросил Платон.

– Увидимся позже, – мрачно ответствовал пойманный беглец.

– Не позже, а сейчас… – Тина злорадно поддернула рукава свитера.

– Я умер! – заявил Кустик.

– Сейчас оживешь. – Женька бесцеремонно задрала на нем рубаху.

– Ой! Пощады! Платон!..

– Поэты всегда страдают за свой талант, – сообщил образованный Платон. – Сама судьба привела тебя на плаху.

– Ой!.. Постойте! Предсмертные стихи…

– Вот! Я сам про себя сочинил дразнилку! Вы должны меня помиловать… Женечка, ты же добрая. Ты… Ай! – Это Женька светлой кисточкой косы тронула его незагорелый ребристый бок. А Тина ухватила несчастного за плечи. – Ой, не надо! Спасите!!

И Кустика спасли. Силы природы. В стремительно потемневшем воздухе сверкнуло, грохнуло, и ударил по двору появившийся из-за крыши ливень.

Кустик взвинтился и с радостным воплем вырвался из-под навеса.

Он плясал под тугими струями, свободный, неуязвимый и счастливый.

– Теперь не поймаете! Ага! Вы так не можете!..

– Можем! Ура! – Ник тоже бросился под ливень. Ловить Кустика не стал, а заплясал рядом. Потом прошелся колесом.

– Да здравствует стихия! – И Платон кинулся из-под крыши. При этом успел ухватить под навесом полуспущенный волейбольный мяч.

Вмиг все трое стали мокрыми насквозь. И мяч. Они швыряли его друг другу, орали что-то неразборчивое и хохотали.

Женька искрящимися глазами посмотрела на Шурку. И протянула ему руку. И после этого он сделался готовым не то что под дождь, а под картечь.

Держась за руки, они выпрыгнули под хлесткие шквалы, под струи, которые в первый миг показались холодными. Но только в первый миг. И тоже запрыгали в языческой пляске и завизжали от жутковатого веселья. И ловили мягкий набухший мяч и швыряли его друг другу…

А Тина смотрела на них из-под крыши, пряча зависть под старательной маской осуждения.

Наконец, запыхавшись и наглотавшись воды, вернулись под навес. Кустик бросил в Тину намокший мяч – но так, чтобы не попасть.

– Дурни, – сказала Тина. – Хотя бы разделись сначала…

– Это и сейчас не поздно. Сушитесь, мальчики… – И Женька по дощатой лесенке убежала на сеновал.

Платон и Ник скинули анголки, развесили одежду на протянутом под крышей бельевом шнуре. Кустик, шипя сквозь зубы, вылезал из своих доспехов. Шурка тоже выбрался из рубашки и штанов. И мысленно сказал бабе Дусе спасибо за свои новые, синие, с белым пояском и кармашком плавки…

Сверху шумно упала свернутая старая палатка. На нее – серое полосатое одеяло (прожженное с краю). Видимо, на сеновале был целый склад: наверно, для летних ночлегов.

Кустик ухватил одеяло, завернулся в него и по-турецки сел на чурбан. Платон и Ник раскатали палатку, набросили на себя.

– Шурка, иди к нам! Только майку сними, а то бр-р…

Мокрая майка зябко липла к телу. Но Шурка сказал:

– Да ничего, я так… Не холодно…

А ливень все гудел, и за этим гулом сверкало и гремело. Один раз ударило так трескуче – над самой крышей, – что Кустик упал с чурбана. Но тут же сел опять. «И все засмеялись», вздрагивая, подумал Шурка.

Грациозно, как принцесса, спустилась по лестнице Женька с мокрыми распущенными волосами, в синем купальнике. Такое же, как у Кустика, одеяло, словно мантия, волочилось за ней по ступеням. На последней ступени Женька запахнулась в «мантию» и оглядела всех.

– Шурка, а ты чего мерзнешь один? Иди под палатку!

– Да ничего. Я…

– Он стесняется майку снимать, – вдруг объявил проницательный Кустик. – И совершенно зря, здесь все свои…

Платон выбрался из-под палатки. Сказал вполголоса:

– Боишься, что ли, шрам показывать? Брось, не бойся… Ну-ка… – И решительно взялся за мокрый подол. – А то схватишь чахотку, настоящую, не как у Тинки…

Шурке только и осталось зажмуриться и стыдливо поднять руки.

Майка мокрым флагом повисла на веревке. Шурка съежился, обнял себя за плечи. А потом – чтобы уж все скорее кончилось – опустил руки. И голову. Все подошли и тихо дышали, глядя на худую Шуркину грудь.

Шрам был круглый. Словно к груди прижали чайное блюдце со щербатым краем и резко кругнули его, порвав кожу. Внутри окружности кожа была более светлая. И сухая, как наклеенный пергамент. Тонкие ребра сквозь этот пергамент проступали особенно отчетливо.

Ник, волоча палатку, подошел последним. И первым нарушил молчание:

– Ух ты… Больно было?

В его вопросе не звучало ничего, кроме сочувствия к Шуркиной боли. И в глазах у других (и у Женьки!) было только сочувствие. Ни любопытства, ни брезгливости.

– Не больно. Под наркозом же. Я ничего не помню…

– Все равно шов, наверно, потом болел… – Женька вдруг протянула руку, теплым пальцем провела по тонкому красному следу. – Но теперь-то все прошло, да?

– Да… – неуверенно шепнул Шурка, и рыбка в его груди трепыхнулась радостно и благодарно. Шепот никто не услышал за шумом дождя и новым громом.

Кустик опять сел на чурбан с «лапой». Женька – на другой, с тисками. Тина пристроилась к ней. Ник набросил большую, пахнущую сеном палатку на Шурку и Платона, и они сели прямо на землю. Закутались.

И ощутил Шурка такое счастливое спокойствие, такой уют в этой пыльной парусине, рядом с острым горячим плечом Ника, под шумом неугомонной грозы, что подумалось: «Пусть не кончается никогда!» А вот если бы здесь, совсем рядышком, была еще и Женька с ее мокрыми щекочущими волосами… Но Шурка испуганно прогнал эту мысль. Не от того, что застыдился сам себя, а от суеверной боязни: слишком уж о большом счастье помечталось, надо и меру знать…

Опять сверкнуло, и в серебристом свете возникла бабушка Вера Викентьевна. Ну просто, как добрый ангел. Если, конечно, бывают пожилые ангелы в пенсне, в прозрачном плаще и под красным зонтом. И с термосом.