Сказки и были Безлюдных пространств - Крапивин Владислав Петрович - Страница 115

“Но я не знаю, что важнее? Любовь к империи или любовь к брату?”

“Тогда… ты не гвардеец”.

“Вот поэтому я и ухожу из школы. Сделаю, что должен – и уйду. Так мне и надо…”

Лодка подпрыгивала на маленьких гребешках, тихо урчал мотор. Береговые огни бежали назад и становились все реже. По берегам громоздились темные склады и цистерны, мерцали на рельсовых стрелках синие фонарики. Лейтенант вел суденышко в какую-то глухую бухту. Лён кутался в его плащ и думал, думал…

И вздрогнул – резиновый нос уткнулся в плавучий бак. Похоже, что из воды торчала железная бочка с откинутой крышкой.

– Прошу, суб-лейтенант…

Оказалось – не бочка, а люк полупогруженной маленькой субмарины…

Внутри было уютно, только непривычно пахло чем-то вроде нитроклея.

Лейтенант и пожилой старшина в берете усадили Лёна в узкое кресло, в закутке между изогнутыми разноцветными трубами. Дали термос с горячим какао. Хлопнула крышка, мелко задрожала переборка.

“Кажется, погружаемся”, – подумал Лён. И вдруг вспомнил сказку про месяц. Как он, этот месяц, погружается в океан и плывет под водой к другому берегу, чтобы там опять выбраться в небо.

Плывет, как эта маленькая субмарина…

Интересно, какого она цвета? Может быть, желтая, как месяц? Есть модная песенка про желтую субмарину. У Лёна завертелась в голове мелодия.

В школе такие песенки не одобрялись, начальство считало, что воспитанникам полезнее марши и торжественные увертюры. Но все же нынешняя музыка в школу просачивалась. Ведь не отберешь у всех подряд транзисторы и плейеры…

Если вспомнить по правде, вовсе не было в гвардейской школе стопроцентной уставной чинности. А было всякое: и анекдоты, от которых с непривычки полыхали уши; и самовольные отлучки старших курсантов к девицам; и тайное приставание больших воспитанников к маленьким; и ночные пиршества в спальнях, когда крепко спит подвыпивший дежурный унтер… Просто все это забывалось, когда под торжественный бой барабанов выплывали на правый фланг знамена. Все в тот миг казалось неважным, кроме одного: готовности к геройству…

Лёна качнуло – субмарина замедлила ход. Замерла. Затем – урчание воды в шлюзе, мигание плафона, толчок воздуха из открывшегося люка…

– Прошу, суб-лейтенант… Оставьте плащ в кресле…

Бетонная камера, ведущий вверх коридор. Еще коридоры. Все светлее и шире. Ковровая дорожка… Овальная дверь…

Туннели

Зорко ушел крадучись. Когда солнце было у горизонта.

До товарной станции он добрался на автобусе. На стрелках уже горели огни.

Знакомый путь – рельсы, вагонные колеса, камни, колючки…

Когда ему еще там, в интернатском городке, объясняли эти сложности – как добраться, отыскать подвал, дождаться, когда появится капсула с запиской – Зорко спросил с удивлением:

– А зачем все так… будто в шпионском кино? Прямо игра какая-то…

Лысый добродушный инструктор, который заведовал креслом и шлемом ЭГШ, с удовольствием согласился:

– Именно как в фильме. Именно как игра, ты отлично это подметил. Лишь такой способ не придет в голову противнику. Если кто-то что-то заметит, решит: мальчик просто играет. Все другие каналы связи – под угрозой перехвата…

– А когда вернусь, меня точно поселят в Гарвиче?

– Мальчик, мы же договорились! Если не хочешь в лицей или военную школу, выберем тебе семью с приемными родителями. Они будут любить тебя как родного…

– И пусть будет брат или сестра. Лучше брат, старший…

– Как скажешь.

Хорошо, когда есть старший брат. Заступник. Был бы он здесь, в интернатском городке, никто бы не дразнился, не приставал…

Но брата не было. И жизнь была несладкая. Он часто плакал, вспоминая родителей, а плакс в интернате не любили… Потом, правда, научился он притворяться…

Только на школьных занятиях он отводил душу: на уроках прикладной стереометрии и в компьютерном классе. Изображения фантастических пространств (Зорко называл их “многоглубинные”) послушно изменялись и перестраивались даже не от нажатия клавиш, а просто по мысленному приказу.

Конечно, это заметили. Директорша ахала: “Какой своеобразный ребенок!” А однажды…

Сперва сказали: надо съездить в поликлинику, проверить внутричерепное давление. “Ты ведь жаловался, что плохо спишь…” А там этот лысый, веселый. Звали его просто и односложно: Майкл…

Зорко все понял очень быстро. Да он готов помочь славной повстанческой армии йоссов. Да он понимает, что борьба за свободу – великое дело. Борьба с теми гадами, из-за которых погибли мама и папа…

– Не думайте, что я такой уж плакса! Если надо, я выдержу! Я могу пять секунд продержать ладонь над свечкой, на спор…

– Ты храбрый мальчик, Зорито. Недаром ты сын поэта Зора Данко Коржича, подарившего йоссам такую славную песню:

Зорко проглотил гордую слезинку.

– Но ты должен запомнить, Радослав Зор Коржич: теперь ты не просто мальчик. Ты повстанец. Ты выполняешь важнейшее задание… Ты готов дать клятву?

– Да, господин Майкл! – Зорко показалось на миг, что на нем не казенные интернатские брюки и курточка, а шитая серебром форма легендарных горских волонтеров.

– Тогда подпиши эту бумагу…

В этот раз Зорко не боялся крыс. Вернее, просто не думал о них. Он думал о городке Гарвиче, где однажды он был с мамой и папой. Городок был старинный. Крутые арки каменных мостов над ущельями, древние церкви, тяжелые башни и зубцы желтой крепости, черепичные острые крыши… Ленивые кошки, спящие прямо на брусчатых мостовых. Сказка и покой…

Гарвич лежал высоко в горах. Имперская пехота и танки никогда не доберутся туда. На горных дорогах – заслоны йосских отрядов. Йоссы – прирожденные лыжники и стрелки. Об этом есть тысячелетние легенды. Еще никто не мог завоевать йоссов…

А бомбить Гарвич имперские самолеты не посмеют – в городке мирные жители, будет международный скандал. Хотя… даже интернатский городок один раз обстреляли ракетами. Потом говорили – по ошибке. Приняли, мол, за йосскую военную базу. Зорко тогда держался молодцом, а его обидчики верещали и отпихивали друг друга от тесной двери в убежище.

“Да не ври, не был ты молодцом. Тоже чуть не напустил в штаны…”

“Но все же не пищал и не лез вперед…”

А Гарвич, может, и не тронут. По крайней мере хотелось так думать. И казалось Зорко, что там притихнет его тоска. Особенно, если найдутся добрые люди и возьмут в свой дом… Особенно, если будет брат… Особенно, если такой, как Лён…

Не надо про Лёна. Сразу слезы к горлу…

Но вес же хорошо, что они расстались не врагами.

Но и не друзьями.

И главное – расстались. Навсегда…

Зорко всхлипнул и полоснул во воде снятыми сандалиями – скользкая гадина коснулась ноги. В свете фонарика блестящее крысиное тело метнулось зигзагом. Все равно не страшно…

Вот и труба с вентилем. Было написано, что здесь надо ждать…

– А вы слегка задержались, Радослав Зор Коржич. Мы уже стали тревожиться. Ну, ничего…

При первом слове Зорко вскрикнул от неожиданности. Человек – в сером камуфляже и почему-то в такой же пятнистой маске – выступил из темноты.

– Не бойтесь. Маска – это дань инструкции. Пошли…

Зорко вышел из воды на гранитные ступени. Дальше была узкая дверь, полутемный коридор. Он уходил во мрак. На полу – узкие рельсы. На рельсах – круглый вагончик со светящимися окошками. Откинулась изогнутая дверца.

– Садитесь, Зор…

И помчались. По каким-то туннелям. Возможно, по катакомбам, вырытым в толще Полуострова еще в древности.

Затем – остановка. Вышли из вагончика и снова двинулись по коридорам. И наконец – серая комната, офицеры, кресло, шлем…

Очень хотелось спать.

Конец пути

В низкой комнате был очень свежий воздух. Пахло даже луговой травой. Но окон не было – стены затянуты серой замшей от пола до потолка. На одной стене – громадная карта Империи и пограничных областей.