Темный карнавал - Брэдбери Рэй Дуглас - Страница 10

И снова бокалы наполняются вином.

— Как Лотта?

— Лотта? А вы разве не слышали? Лучше некуда!

— Мама, кто такая Лотта?

— Тихо ты. Сестра дяди Эйнара. Из крылатых. Рассказывай дальше, Пол.

— Лотта недавно летела над Берлином, и ее сбили: приняли за британский самолет.

— Сбили вместо самолета?

Раздувая щеки, напрягая легкие, хлопая себя по бедрам, гости хохотали до упаду. Грохот стоял, как в пещере ветров.

— А что слышно о Карле?

— О малютке, который ютится под мостами? Бедняга Карл. Во всей Европе осталось ли для него хоть единственное прибежище? Все мосты разрушены. Карл теперь либо покойник, либо бездомный. Европа нынче наводнена беженцами — подобного никогда не бывало.

— Да уж. Неужели все мосты до единого? Бедный Карл.

— Тсс!

Гости затаили дыхание. Издали долетел звон городских часов: они били шесть. Вечеринка подходила к концу. Как бы в ответ часам, в их ритме, стоголосый хор присутствующих затянул древние, возрастом в четыре века, песни, которых Тимоти и знать не мог. Переплетя руки, гости пошли медленным хороводом, а где-то в зябких утренних далях городские часы пробили последний удар и замолчали.

Тимоти пел.

Он не знал ни слов, ни мелодии, но слова и напев складывались сами, правильные, гармоничные, торжественные.

Под конец Тимоти перевел взгляд на верхнюю лестничную площадку, на закрытую дверь.

— Спасибо, Сеси, — шепнул он.

Прислушался. И произнес:

— Хорошо-хорошо, Сеси. Прощаю. Я тебя узнал.

Расслабившись, он дал своим губам свободу, слова вылетали в естественном ритме, голос звучал чисто и мелодично.

В суете и шорохе стали прощаться. Мать с отцом, братья и сестры торжественно-счастливым строем встали у двери, чтобы крепко пожать руку каждому отбывающему и коснуться поцелуем щеки. Небо за открытой дверью окрашивалось голубизной, на востоке разливалось сияние. В дом проник холодный ветер.

Тимоти снова пришлось напрячь слух. Выслушав, он кивнул:

— Да, Сеси. Хочу. Спасибо.

И Сеси помогла ему вселиться в тела родственников, одного за другим. Для начала — в тело дяди Фрая, который, склоняясь у дверей, прижимал губы к бледным пальцам матери; глаза Тимоти глянули на мать с измятого дядиного лица. Он шагнул на улицу, ветер подхватил его и понес в водовороте листьев над домом, над утренними холмами. Внизу промелькнул и скрылся город.

Бац — и вот он в ком-то другом. В кузене Уильяме, который тоже стоял в дверях и раскланивался.

С кузеном Уильямом, стремительный, как облачко дыма, он поскакал вниз по грунтовой дороге: красные глаза горят, на меховой шкуре отблески рассвета, размеренные движения мягких лап, свободное шумное дыхание. Вот новый холм, вот новая низина, а вот он растворяется в воздухе…

…только чтобы забраться в прохладное просторное нутро дяди Эйнара, взглянуть на мир его снисходительным, любопытным взглядом. Дядя как раз тянул руки к невзрачному, бледному тельцу Тимоти. Поднять самого себя руками дяди Эйнара!

— Будь хорошим мальчиком, Тимоти. Ну, еще повидаемся.

На звонких перепончатых крыльях, быстрей листа в потоке, проворней волка на проселочной дороге, с такой скоростью, что местность внизу расплылась и последние звезды закрутились, как галька во рту у дяди Эйнара, — так летел Тимоти, недолгий спутник дяди в его поразительном путешествии.

И вернулся в свое тело.

Выкрики и смех постепенно стихли. Заметно рассвело. Все обнимались, плакали, жаловались на то, что в этом мире им все труднее становится существовать. Бывали времена, когда они встречались каждый год, а теперь десять лет проходит и все не сговориться.

— Помни, встречаемся в Салеме в тысяча девятьсот семидесятом! — крикнул кто-то.

Салем. Тимоти вертел это слово в своем оцепеневшем мозгу. Салем — 1970. Там будут дядя Фрай, и бабушка, и дедушка, и многажды прабабушка в иссохших погребальных одеждах. И мать, и отец, и Эллен, и Лора, и Сеси, и Леонард, и Бион, и Сэм, и все остальные. А он-то сам будет? Доживет ли? Как можно быть уверенным, что доживет?

Последний опустошительный порыв ветра, и все разбежались по сторонам: шарфы, пугливые млекопитающие, сухие листья, резвые волки, собачий вой, пчелиное гудение, полуночи, мысли, безумства.

Мать затворила дверь. Лора взялась за метлу.

— Нет, — сказала мать. — Уборка подождет до завтра. Первым делом нужно выспаться.

Отец сошел в подвал, за ним последовали Лора, Бион и Сэм. Эллен отправилась наверх, Леонард тоже.

С опущенной головой Тимоти пересек прихожую, усеянную обрывками крепа. Проходя мимо зеркала, у которого развлекались гости, он увидел себя: бледного представителя смертной породы. Он дрожал от холода.

— Тимоти, — позвала мать.

Он остановился у лестницы. Мать подошла и погладила его по щеке.

— Сынок, — начала она. — Мы любим тебя. Не забывай об этом. Мы все тебя любим. Что с того, что ты не такой и можешь однажды нас покинуть. — Мать поцеловала его в щеку. — И если ты когда-нибудь умрешь, твои кости никто не потревожит, мы за этим присмотрим, ты будешь покоиться мирно до скончания века, и каждый Хеллоуин я буду тебя навещать и подтыкать тебе одеяло.

По дому прокатились эхом гулкие хлопки и скрипы отполированных деревянных дверец.

Дом затих. Издалека с холма донесся писк: ветер спешил прочь с последним грузом — партией летучих мышей, мелких и темных.

Роняя слезы, Тимоти стал потихоньку взбираться по ступеням.

Скелет

Skeleton, 1945

Перевод Л.Бриловой

Очередной визит к знакомому врачу ничем не отличался от предыдущих. Мистер Харрис свернул, волоча ноги, в парадное и по пути наверх покосился на стрелку-указатель и надпись над ней золочеными буквами — «Доктор Берли». Что сделает доктор, увидев его? Вздохнет? Ведь это уже десятый за год визит. Но Берли не должен быть в обиде, осмотры, как-никак, не бесплатные!

Подняв глаза на мистера Харриса, медсестра улыбнулась немного удивленно, прошла на цыпочках к остекленной двери, открыла ее и просунула голову в помещение. Харрису почудилось, что он слышит слова: «Угадайте, доктор, кто там?» И следом за ними не прозвучал ли язвительный шепот доктора: «О боже, опять?!» Харрис нервно сглотнул.

Когда Харрис вошел, доктор Берли чуть приметно фыркнул.

— Снова боли в костях? Ну и ну! — Он бросил на Харриса хмурый взгляд и поправил очки. — Дражайший Харрис, ваш организм прочесан самым частым гребнем, какой известен науке, ни одной вредной бактерии в нем не осталось. У вас просто не в порядке нервы. Покажите-ка ваши пальцы. Слишком много сигарет. Дыхните. Слишком много протеинов. Посмотрим-ка глаза. Недостаточно спите. Что я посоветую? Постель, отказ от протеинов и от курения. Десять долларов, пожалуйста.

Харрис не сходил с места и морщил брови.

Доктор поднял взгляд от бумаг.

— Как, вы еще здесь? У вас ипохондрия! Тогда будет одиннадцать долларов.

— Но почему же у меня болят кости? — спросил Харрис.

Доктор заговорил тоном, каким обращаются к детям:

— Бывает ведь такая штука: заноет у тебя мышца и ты давай ее так и сяк щупать да растирать? И чем больше стараешься, тем хуже ноет. А оставишь мышцу в покое — и боли как не бывало. Пойми: ты сам виноват в том, что у тебя болит. Так-то, сынок. Перестань думать о своем организме. Принимай слабительное. Съезди в Финикс, а то месяцами маринуешь себя в помещении. Отправляйся в путь, сделай себе такой подарок!